— Убери от неё руки, — произнёс Влад тихо.

От этого тона по спине всегда шёл холод. Раньше. Сейчас тоже шёл — только уже не тот, не парализующий, не тот, от которого хочется срочно сгладить острые углы и сделать всё, чтобы он снова был доволен. Теперь это был холод перед бурей, и почему-то рядом с Маратом он не превращал меня в лёд, а только будил злость. Марат даже не посмотрел на меня, его пальцы не сжались, не исчезли, не стали грубее — они просто остались на месте, как будто были именно там, где должны.

— Нет, — ответил он.

Всего одно слово, ни крика, ни угрозы, ни попытки переиграть Влада его же тоном, просто короткое, спокойное «нет», после которого в воздухе стало опасно дышать. Влад медленно снял перчатки и бросил их на консоль у стены. Так он делал всегда, когда собирался взять ситуацию под контроль — будто раздевался перед работой, которую считал неприятной, но необходимой.

— Ева, — сказал он, не отрывая от меня взгляда, — иди в комнату. Нам с ним есть что обсудить.

Когда-то я бы пошла, потому что жена должна не мешать мужчинам, не лезть в их разговор, не усугублять, не провоцировать, не стоять между ними, не усложнять. Сколько женских судеб сломано этим «не»: не спорь, не злись, не перечь, не выноси сор из избы, не доводи, не позорь семью, не забывай, как тебе повезло. И в какой-то момент от женщины остаётся только аккуратная оболочка, которой всё время что-то нельзя. Я медленно убрала руку Марата со своей талии не потому, что мне не хотелось, чтобы он касался меня — наоборот, меня до сих пор потряхивало от этого прикосновения, от того, как быстро тело вспомнило то, что голова пыталась закопать два года, от того, как опасно правильно рядом с ним было стоять. Но сейчас я не хотела, чтобы Влад думал, будто мной снова управляет мужчина, даже если этот мужчина — единственный, при чьём появлении мне впервые за долгое время не захотелось сжаться.

Я сделала шаг вперёд сама:

— Нет, Влад, — сказала я. — Если ты хочешь что-то обсуждать, обсуждай при мне.

Он моргнул, едва заметно, но я уловила. Мой муж был из тех людей, кто редко удивляется вслух, он не любил эмоции, которые нельзя обратить себе на пользу, но я всё равно увидела этот короткий сбой. Ему не понравилось, как я произнесла его имя — без страха, без мягкости, без привычной попытки не злить.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия, — сказал он.

— Это ты так думаешь, — отрезала я.

Он перевёл взгляд на Марата:

— И давно ты ждал, когда она созреет?

Эта фраза должна была ударить по мне, сделать грязно, пошло, низко, показать меня женщиной, которая давно крутит что-то за его спиной. Я даже раньше, наверное, вспыхнула бы, начала оправдываться, говорить, что всё не так, что он всё переворачивает, что между мной и Маратом не было... Не было чего? Ничего? Нет, не ничего: между нами было слишком много, чтобы обнулять это из страха показаться виноватой. Да, два года назад я выбрала не его, да, я вышла замуж за другого, да, я сама закрыла дверь, в которую потом боялась даже смотреть. Но в ту секунду, когда Влад попытался превратить мои чувства в инструмент унижения, что-то во мне встало насмерть.