Я сделал шаг вперёд, и она отступила. Такие дома всегда полны свидетелей — людей, которые всё видят, всё понимают, но молчат годами, потому что их молчание оплачено лучше, чем чужая боль. Холл встретил меня запахом дерева, дорогого парфюма и застоявшегося напряжения.

Я поднял взгляд на лестницу и почти сразу увидел её. Она стояла наверху, у перил, в светлой блузке, с распущенными волосами, слишком бледная, слишком прямая, будто держалась на одном только упрямстве. Даже с расстояния я заметил след на щеке, и у меня в висках потемнело. Я не помню, как преодолел эти ступени, просто секунду назад она была наверху, далеко, а в следующую я уже стоял перед ней — близко, настолько близко, что видел, как дрожат её ресницы. Она подняла на меня глаза, и в этот момент весь мой гнев, вся скорость, вся жажда разнести здесь всё к чёртовой матери столкнулись с одной простой, мучительной правдой: я слишком скучал по её лицу, по её запаху, по этой тонкой шее, по её взгляду, в котором всегда было больше храбрости, чем она сама о себе думала.

Мне хотелось прижать её к себе сразу, крепко, так, чтобы в этом доме больше не осталось ни одного квадратного метра, где её мог достать чужой страх. Но я не пошевелился, только спросил:

— Где он тебя ударил?

Её губы дрогнули:

— Марат…

— Я задал вопрос.

Она прикрыла глаза на секунду, потом тихо сказала:

— Здесь.

И коснулась щеки пальцами. Я смотрел на этот жест и понимал, что если Влад сейчас войдёт в дом, живым он выйдет только в одном случае — если она сама встанет между нами.

— Он ещё что-то сделал?

— Нет.

— Лгал?

Она горько усмехнулась:

— Это он умеет безупречно.

Даже сейчас, с опухшей щекой, с дрожащими руками, после всего, она умудрялась держать спину. Я почувствовал такую смесь ярости и уважения, что стало трудно дышать.

— Собирайся, — сказал я.

Она замерла:

— Что?

— Ты едешь со мной.

— Сейчас?

— Нет, Ева. Весной. Конечно, сейчас.

Её глаза вспыхнули — она всегда так смотрела, когда злилась, будто маленький огонь прорывался через лёд, и этот огонь я любил в ней едва ли не сильнее всего.

— Ты думаешь, я по звонку просто возьму и уйду с тобой?

— Я думаю, что если ты останешься здесь до утра, он попытается добить тебя окончательно. Не рукой, так словом, не словом — так людьми, документами, охраной, давлением, чем угодно. Такие мужчины не прощают женщине побег.

— Я не бегу.

— Бежишь. И правильно делаешь.

Она стиснула челюсти:

— Мне не нравится, когда мной командуют.

Я шагнул к ней ближе:

— Мне тоже не нравится. Но сейчас не время воспитывать твою гордость.

Её дыхание сбилось, я видел это слишком отчётливо, видел, как она борется — не со мной даже, а с тем, что я прав, с тем, что одна не справится, с тем, что принять помощь от меня для неё почти так же страшно, как остаться здесь. Потому что между нами всегда было слишком много недосказанного и слишком много живого.