Спустя полгода после её свадьбы я случайно увидел её на благотворительном вечере. Она стояла рядом с Владом в тёмно-синем платье и улыбалась так ровно, так красиво, так мёртво, что у меня внутри всё перевернулось. Тогда я понял, что она уже несчастна, понял — и всё равно не вмешался, потому что не имел права, потому что она выбрала, потому что гордость иногда выглядит как принцип, а на деле оказывается трусостью. Через год я получил от неё одно короткое сообщение: «Если я однажды попрошу о помощи, ты правда приедешь?» Я ответил сразу: «Да». На этом всё, тишина длиной в два года. И вот теперь — звонок: поздний, хриплый, с надломом. Иногда судьба не даёт второго шанса красиво — она швыряет его тебе в лицо тогда, когда уже пахнет кровью.

Я свернул с трассы в закрытый посёлок. Охрана на въезде поднялась, стоило им увидеть номера машины — меня здесь знали. Ветров тоже знал, что рано или поздно мы столкнёмся лбами, но вряд ли думал, что не в зале переговоров и не через людей, а вот так — ночью, у ворот собственного дома, после того как ударил свою жену. Тем хуже для него. Руслан шёл следом на второй машине, я въехал во двор один. Дом Влада был похож на него самого — большой, дорогой, сдержанный, холодный, слишком идеальный, чтобы быть живым. Такие дома не строят для счастья, их строят для впечатления.

Я заглушил мотор и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на освещённые окна второго этажа. Где-то там была она: напуганная, одна, после разговора со мной. Ждала ли? Боялась ли, что я не успею? Считала ли ещё меня тем мужчиной, к которому можно повернуться спиной и не ждать удара? Я вышел из машины, мороз ударил в лицо резко, отрезвляюще. Во дворе было тихо, слишком тихо, камеры на углах дома моргали красными огоньками, а где-то сбоку переминался охранник, явно не понимая, как правильно реагировать на мой приезд без предупреждения.

— Доброй ночи, Марат Давидович, — наконец выдавил он.

— Для тебя, может, и доброй. Для хозяина — вряд ли.

Я не сбавляя шага поднялся по ступеням, охранник дёрнулся: «Мне нужно доложить…» Я остановился и посмотрел на него, и он тут же заткнулся не потому, что я повысил голос — я вообще не говорил громче обычного, но есть моменты, когда люди чувствуют: если ещё хоть слово — переломает не кости, так судьбу. Дверь открыла домработница: бледная, растерянная, испуганная.

— Доброй ночи, — сказал я.

Она кивнула слишком быстро: «Марат Давидович… Влад Сергеевич не дома».

— Знаю.

— Но…

— Ева дома?

Женщина побледнела сильнее, значит, всё правда.

— Я не могу…

— Можешь.