— К кому? — всё-таки спросил он, когда я уже садился за руль.

— К Ветрову.

Руслан замер на долю секунды: «Ты уверен?» Я повернул к нему голову, этого взгляда оказалось достаточно.

— Понял, — коротко бросил он. — Я подниму людей.

— Нет.

— Марат…

— Нет. Пока — нет.

Если я приеду к Владу с охраной, это будет демонстрация силы, шум, камеры, лишние глаза, лишние уши. Он начнёт играть в жертву, в закон, в статус, в влияние. А мне сейчас нужна была не демонстрация — мне нужна была она: живая, одна, подальше от него. «Ты поедешь за мной, — сказал я. — Но не во двор. Останешься снаружи. Если через десять минут я не выйду на связь, ломаете ворота к чёртовой матери». Руслан кивнул, я завёл двигатель, и мотор отозвался глухим рыком. Только выезжая с парковки, я понял, что пальцы на руле у меня сжаты так, будто я держу не кожу, а горло.

Зимний город ночью похож на чужую страну: меньше шума, меньше суеты, больше огня в окнах и темноты в промежутках между ними. Я ехал быстро, слишком быстро для человека, который обычно просчитывает даже длину собственной тени. Красные светофоры раздражали, медленные машины выводили из себя, я не слушал музыку, не разговаривал, не думал о том, что будет правильно — думал только о том, что уже поздно на мягкость. Перед глазами стояла её щека, я ещё не видел следа, но уже видел: женщина, которую ты когда-то целовал так, будто хотел запомнить её вкус на всю жизнь, не выходит из памяти бесследно, даже если потом она выбирает другого, даже если делает это у тебя на глазах, даже если в день своей свадьбы не смотрит в твою сторону. Особенно если не смотрит.

Еву я знал с девятнадцати — тогда она носила короткие юбки, смеялась так громко, что на неё оборачивались, и злилась, когда я называл её маленькой. Она была дочерью правильного, уважаемого человека, девочкой из хорошей семьи, нервной, живой, избалованной вниманием, но не испорченной. Я был старше и уже тогда — не тем мужчиной, которого отцы пускают в дома к дочерям с лёгким сердцем: у меня было слишком много прошлого, слишком жёсткий характер, слишком опасная репутация, слишком мало желания кому-то что-то доказывать. Но когда она появилась в моей жизни, я впервые всерьёз захотел нормального: не игры, не короткой связи, не удобства — женщину, дом, своё. Она умела смотреть на меня так, что мне хотелось становиться лучше — не мягче, нет, просто чище, точнее, сильнее.

А потом в её жизни появился Влад: красивый, ухоженный, респектабельный, с тем выражением лица, которое так любят люди без опыта — уверенность, деньги, безупречный костюм, умение говорить правильные вещи в правильный момент. Я видел его насквозь сразу, Ева — нет. И когда её отец сказал, что я ей не пара, а Влад — надёжный человек из хорошей семьи, я понял: меня не просто отодвигают, меня вычёркивают. Я мог устроить скандал, мог забрать её, мог давить, ломать, тянуть на себя, но она тогда уже колебалась — слишком юная, чтобы идти против всех, слишком привязана к отцу, слишком напугана мной и тем миром, который всегда шёл за мной следом. И я отпустил. Это была моя единственная настоящая ошибка: некоторых женщин нельзя отпускать в чужие руки, если видишь, что эти руки слишком чистые снаружи и слишком грязные внутри.