Адвокат кивнул:

— Тогда важно одно. Больше никаких разговоров с мужем наедине. Ни лично, ни по телефону. Всё через нас или в присутствии свидетелей.

Я усмехнулась:

— Он будет в восторге.

— Тем лучше. Разозлённый противник чаще ошибается.

— Мой муж почти не ошибается, — сказала я слишком быстро.

Марат оттолкнулся от подоконника и повернулся к нам:

— Ошибается. Уже ошибся.

Я знала, что он прав, но привычка преувеличивать опасность Влада жила во мне слишком давно. Когда долго существуешь рядом с мужчиной, который всегда на полтона выше, увереннее, влиятельнее, хладнокровнее, ты начинаешь верить, что он почти всемогущ. Это не страх даже — это выученная несвобода.

— Ты не понимаешь, какой он, когда спокоен, — тихо сказала я.

Марат подошёл к столу, остановился с другой стороны, склонился, упёршись ладонями в полированную поверхность, и посмотрел на меня так, что я выпрямилась сама.

— Ева, — произнёс он негромко, — перестань рассказывать мне, какой опасный твой муж. Я знаю. Именно поэтому он мне и не нравится. Но ты сейчас говоришь так, будто у него есть право быть чудовищем, а у нас — только обязанность к этому приспосабливаться.

Я открыла рот и закрыла, потому что он попал точно туда, куда больнее всего. Я действительно всё ещё мерила ситуацию не собой, а Владом, всё ещё думала от его траектории, всё ещё мысленно старалась предугадать, как сделать так, чтобы он меньше разрушил. А надо было иначе — от себя, от того, чего я не позволю. Это было новое ощущение, слишком новое.

— Простите, — ровно сказал адвокат, поднимаясь, — я оставлю вас на пять минут. Мне нужно созвониться с коллегой.

Он вышел почти бесшумно, и как только дверь кабинета закрылась, тишина изменилась резко — с профессиональной на личную. Я сидела на краю кресла, Марат стоял напротив, между нами — стол, документы, чужие фамилии, развод, скандал, страх, прошлое, которое никуда не делось. И что-то ещё — то, чего было уже слишком много, чтобы и дальше делать вид, будто не замечаешь.

— Я не оправдываю его, — тихо сказала я.

— Я знаю.

— Просто…

— Привычка.

Я сжала пальцы на подлокотнике:

— Да.

Он обошёл стол медленно, не как хищник, не как победитель, а как человек, который уже понял, что грубая правда сказана, а значит, дальше можно без нажима. Остановился рядом, слишком близко. Я подняла голову:

— Ты правда думаешь, что я справлюсь? — спросила раньше, чем успела остановить себя.

Это был не тот вопрос, который я планировала задавать — слишком обнажённый, слишком детский, слишком честный. Но, видимо, после бессонной ночи, отцовского холодного голоса и разваливающейся репутации внутри меня уже не осталось сил на красивую взрослую версию себя. Марат смотрел на меня долго, не отвечая сразу, и от этой паузы стало трудно дышать, потому что иногда один мужской взгляд страшнее любого прикосновения — в нём может быть всё: и нежность, и власть, и голод, и боль.