— Нет, — сказал он наконец.

У меня внутри всё оборвалось, а он продолжил:

— Я думаю, что ты уже слишком долго справлялась одна. И именно поэтому больше не должна.

Я закрыла глаза. Проклятие. Проклятие. Это было хуже ласки, хуже поцелуя, потому что ласку можно пережить, поцелуй — оттолкнуть, даже захотеть и испугаться — тоже можно. А такие слова попадают туда, где у женщины давно уже всё натёрто до крови одиночеством.

— Не смотри на меня так, — прошептала я.

— Как?

— Будто знаешь, где у меня болит.

Он усмехнулся очень коротко, очень мрачно:

— Я не знаю. Я вижу.

Я вскочила с кресла слишком резко, так резко, что едва не задела стол, потому что если бы осталась сидеть ещё секунду, точно бы сделала что-то не то: протянула руку, прижалась лбом к его груди или, что хуже всего, позволила бы ему сделать это первым и не нашла бы в себе сил отступить.

— Мне нужно умыться, — сказала я.

— Иди.

Я пошла к двери, но у самой ручки он вдруг тихо добавил:

— Ева.

Я обернулась. Зря, потому что он стоял слишком близко, и в его лице было столько сдержанной темноты, что по коже пошёл жар.

— Если тебе страшно, не уходи одна даже в соседнюю комнату, — сказал он. — Просто скажи. Не геройствуй.

Я хотела съязвить, правда хотела, сказать что-нибудь лёгкое, чтобы сбить это опасное напряжение, но вместо этого только кивнула и вышла.

В ванной меня накрыло не истерикой — хуже, тишиной. Я стояла перед зеркалом, опираясь ладонями о холодный мрамор, и смотрела на своё лицо. Не то чтобы я себя не узнавала, просто не понимала, какая из моих версий настоящая: та, что годами улыбалась рядом с Владом и считала, что взрослость — это терпеть красиво? Та, что ночью сбежала из дома, трясясь от страха? Та, что сейчас дрожит не только от унижения и злости, но и от одного взгляда Марата? Мне было страшно не только из-за Влада — мне было страшно из-за себя, из-за того, как быстро я отзываюсь на человека, которого, как уверяла себя, оставила в прошлом. Да, между нами была история, да, я не вычеркнула его совсем, да, иногда, в самые плохие месяцы брака, ловила себя на мысли: а что было бы, выбери я его? Но одно дело — мысль, другое — реальность, в которой он стоит рядом, дышит слишком близко, говорит так, что рушатся последние стены. Не слишком ли это быстро? Не слишком ли жадно моё тело хватается за тепло после холода? Не перепутаю ли я благодарность со страстью, спасение — с любовью, а старую незажившую рану — с судьбой?

Я плеснула в лицо холодной водой — не помогло, тогда снова, и ещё, пока дыхание не стало чуть ровнее. Когда я вернулась в кабинет, адвокат уже ушёл, а Марат стоял у окна спиной ко мне и разговаривал по телефону: «Нет, не предупреждай его. Именно поэтому. Пусть увидит публикацию одновременно с блокировкой счетов. Да, я сказал одновременно». У меня похолодели пальцы. Я тихо прикрыла дверь. Он обернулся сразу и закончил разговор одним коротким: «Делай». Сбросил, посмотрел на меня: