«Если ты сейчас меня поцелуешь, я не уверена, что смогу остановиться», — сказала она. Это был не намёк, не игра, не кокетство — чистая, взрослая, опасная правда. И я, чёрт возьми, знал, что если наклонюсь сейчас хотя бы на сантиметр, она не отстранится. Но я знал и другое: нельзя. Не потому, что я святой и не потому, что не хочу, а потому, что хочу так, как давно уже не хотел ничего живого. Есть мужчины, которые в такой момент берут, что дают, и ещё благодарят судьбу за щедрость. Я не из них. Если я поцелую Еву сейчас, это будет не просто срыв — это будет начало. А начало нельзя строить на обломках её шока.

Я медленно накрыл ладонью её пальцы на своём пиджаке, не убирая, просто фиксируя, осторожно, сильно. И от одного этого прикосновения она прикрыла глаза так, будто ей стало трудно выдерживать собственное тело. Мне тоже.

— Тогда не провоцируй меня, Ева, — сказал я хрипло. — Потому что я тоже не уверен.

Она открыла глаза медленно, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня внутри всё рвануло — не нежность даже, а острое, почти болезненное узнавание, будто мы оба в один и тот же момент поняли: если однажды это случится по-настоящему, назад не будет даже в памяти. Я сжал её пальцы чуть сильнее и отпустил, сделал шаг назад — самый трудный шаг за последние двое суток.

— Иди сядь, — сказал я.

Она смотрела на меня, не двигаясь. Я видел, как внутри неё борются два желания: остаться в этой опасной близости ещё хотя бы секунду и немедленно сбежать от неё, пока не поздно.

— Сядь, Ева, — повторил я мягче.

Только тогда она опустила руку и медленно отошла к креслу. Господи. Какая же она была сейчас красивая — не ухоженной, не светской, не удобной красотой, а той, от которой у мужчины темнеет в голове, потому что перед ним живая женщина, не идеальная, не безупречная, а настоящая. Слишком напряжённая, слишком растерянная, слишком желанная. И моя проблема была в том, что я знал цену этой желанности — знал, как легко женщине после насилия перепутать облегчение с любовью, защиту — с притяжением, а право наконец быть слабой — с готовностью принадлежать. Я не собирался ею пользоваться, даже если это значило сходить с ума рядом с ней ещё какое-то время.

Телефон завибрировал — Руслан. Спасение. И одновременно нет. Я ответил сразу.

— Да.

— Ветров уже запустил вторую волну.

— Что именно?

— Не только каналы. Он дал подтверждение одному порталу, что «семейный конфликт связан с манипулятивным влиянием со стороны Керимова». И ещё.

Пауза — плохая.

— Говори.

— Он подал заявление о возможном незаконном удержании супруги.