Я замер на секунду, ровно на секунду, этого времени хватило, чтобы у Евы вытянулось лицо. Она не слышала слов, но по мне уже поняла: грязь пошла глубже.

— Принято, — сказал я. — Дальше.

— У дома журналисты подтягиваются. Пока немного. Но будут ещё.

— Никого не пускать. Если полезут за забор — работайте жёстко, но чисто.

— Понял.

Я сбросил вызов и повернулся к Еве. Она стояла уже на ногах.

— Что он сделал?

— Решил, что если не может вернуть тебя домой, попробует превратить всё в похищение.

Секунда, две, три. Потом она побледнела так резко, будто кровь отхлынула вся разом.

— Что?

Я подошёл ближе:

— Спокойно. Это давление, не больше.

— Марат, он правда может это сделать?

— Нет. Если ты сейчас не сломаешься и не начнёшь метаться.

Она резко выдохнула:

— Господи…

И вдруг начала смеяться — тихо, неверяще, почти беззвучно. Вот только в этом смехе не было ни капли веселья.

— Конечно, — сказала она, глядя куда-то мимо меня. — Конечно, он сделает именно так. Не муж, ударивший жену. А бедный мужчина, у которого истеричную супругу увёл опасный любовник. Идеально.

Я взял её за плечи:

— Смотри на меня.

Она подчинилась не сразу, но подчинилась.

— Ты не истеричка. Ты не жертва похищения. И ты не обязана никому ничего доказывать, кроме одного: что хочешь быть здесь по собственной воле. Всё остальное — техническая работа.

— Ты так говоришь, будто это просто.

— Нет. Я говорю, будто это решаемо.

Она смотрела на меня молча, и с каждым таким молчанием я всё яснее чувствовал: доверие между нами не приходит плавно, оно рвётся через боль, рывками, как росток через асфальт. И если я сейчас дам слабину, она это почувствует мгновенно. Нельзя: никакой нежности, которая напоминает жалость, никаких эмоций, где можно утонуть раньше времени — только ясность.

— Сейчас, — сказал я, — ты запишешь видео.

Она моргнула:

— Что?

— Короткое. Для полиции, если понадобится. И для адвокатов. На одну минуту. Назовёшь дату. Скажешь, где находишься. И что находишься здесь добровольно, после физического воздействия со стороны мужа.

Ева прикрыла глаза ладонью:

— Боже… Я не хочу превращать свою жизнь в протокол.

— А он уже превратил её в инструмент. Или мы оформим правду сами, или он оформит ложь за нас.

Она убрала руку от лица и кивнула:

— Хорошо.

— Сможешь?

— Нет. Но сделаю.

Вот это и была она: не железная, не бесстрашная, просто упрямая до боли. Я достал телефон, включил камеру.

— Готова?

Она встала ровнее, плечи назад, подбородок чуть выше. Секунда — и передо мной снова появилась та самая Ева, которую так любят камеры: красивая, собранная, слишком хорошая для чужой грязи. Только я уже видел трещины под этой картинкой, и, наверное, именно поэтому она действовала на меня сильнее всего.