Младший оторвался от планшета и посмотрел на старшего. Тот тоже выдержал паузу, а потом вдруг кивнул:

— Достаточно.

Меня затопило таким коротким, резким облегчением, что я едва устояла на ногах не потому, что он мне поверил до конца, а просто потому, что впервые за утро мужчина с официальной интонацией не попытался зацепить меня ещё глубже.

— Нам понадобится ваше письменное объяснение, — сказал он уже мягче. — И настоятельно рекомендую не тянуть с освидетельствованием. Если будет желание подать заявление — лучше делать это сегодня.

— Будет, — сказал Марат.

— Я всё ещё здесь, — ровно заметила я.

И снова поймала на себе его взгляд — на этот раз совсем другой, почти тёплый, почти гордый, опасный именно этим. Старший лейтенант, кажется, тоже это увидел и вдруг произнёс, уже обращаясь ко мне:

— Вам нужна помощь? Реально нужна? Не юридически.

Вот так — прямо, без бумаги между нами. Я могла расплакаться от этого вопроса прямо там, у стола, перед чужими людьми, потому что после всех этих часов, после отца, Влада, «истерики», «влияния», «удержания» услышать наконец не формальность, а человеческое «вам нужна помощь?» оказалось страшнее любого протокола.

— Да, — сказала я, и голос всё-таки дрогнул. — Нужна.

Он кивнул без лишних слов:

— Тогда действуйте быстро.

Они ушли через несколько минут, оставив после себя запах морозного воздуха, сдвинутый стул и ощущение, будто по мне только что проехались чем-то тяжёлым, а я почему-то всё ещё стою. Дверь кабинета закрылась, и я не выдержала сразу — не слёз даже, злости.

— Ненавижу это! — вырвалось у меня. — Ненавижу! Ненавижу, что он может просто щёлкнуть пальцами, и уже я выгляжу подозрительной! Ненавижу, что мне приходится доказывать, что я не вещь! Что ушла не к мужчине, а от боли! Что вообще ушла, потому что меня ударили, а не потому, что я капризная дрянь!

Я ударила ладонью по столу, раз, другой — совсем не больно. Больно было внутри, так, будто все унижения разом прорвали тонкую кожу и хлынули наружу.

— Я устала! — голос сорвался. — Я так устала всё время объяснять, что я не сумасшедшая, не истеричка, не неблагодарная, не распущенная, не…

— Ева.

— …не женщина, которая сама всё испортила!

— Ева.

Он сказал моё имя уже иначе — ниже, жёстче, и я замолчала только потому, что не смогла не услышать этот тон. Подняла на него глаза. Марат стоял в двух шагах, собранный, тёмный, очень спокойный — и оттого ещё страшнее. Но страшно мне не было — меня затрясло, всю, слишком резко, так, что зубы едва не стукнулись. Он подошёл без слов, снял с меня это дрожание одним движением — просто притянул к себе, крепко, жёстко, так, будто если не обнять сейчас, я рассыплюсь прямо на этот проклятый дорогой ковёр. Я уткнулась лбом ему в грудь и выдохнула рвано, с болью.