— Добрый день, — сказал старший. — Старший лейтенант Романов. Поступило обращение о возможном удержании гражданки против её воли.

У меня пересохло во рту. Вот так, значит: не жена, ушедшая после насилия, не женщина, сбежавшая в страхе — гражданка, возможно удерживаемая против воли. Марат стоял рядом — не слишком близко, не демонстративно, не перетягивая разговор на себя, но всё в его позе говорило одно: ещё шаг — и я вмешаюсь. Это давало силы и одновременно страшно раздражало, потому что даже сейчас я ловила себя на том, что ищу глазами опору в мужчине: сначала в одном, теперь — в другом. Ненавижу это.

— Меня зовут Ева Андреевна Ветрова, — сказала я раньше, чем кто-то успел обратиться по имени. — Я нахожусь здесь добровольно.

Старший лейтенант кивнул:

— Мы должны зафиксировать это официально. Прошу не воспринимать проверку как давление.

Какая тонкая, почти изящная ложь. В официальных словах всегда есть это лицемерие: вам говорят, что на вас не давят — и в этот самый момент на вас уже давит всё: форма, протокол, стол, чужой взгляд, сознание того, что кто-то, кого вы когда-то называли мужем, уже заставил государство сомневаться в вашем праве просто уйти.

— Задавайте вопросы, — сказала я.

— Вы добровольно находитесь в доме гражданина Керимова?

— Да.

— Вас кто-либо принуждал покинуть место проживания?

— Нет.

— Конфликт с супругом имел место?

Я замерла. Вопрос был простым, но внутри меня всё равно словно что-то натянулось. Конфликт. Какое удобное слово — в нём нет удара, нет страха, нет трясущихся рук в прихожей, нет пощёчины, от которой у тебя горит лицо и рушится представление о том, что мужчина всё-таки не перейдёт черту. Просто конфликт. Как будто мы не сошлись во мнениях насчёт цвета штор.

— Да, — ответила я. — Имел место.

— В чём он выражался?

Я почувствовала, как пальцы начинают холодеть. Вот сейчас, сейчас я либо скажу вслух правду так, как она есть, либо снова начну смягчать её до безопасной формы. Слишком хорошо знаю эту ловушку: «он просто сорвался», «мы оба были на нервах», «это было впервые», «он не такой». Женщины веками отмывают мужскую жестокость собственным языком. Я не хочу больше.

— Муж ударил меня, — произнесла я чётко.

Младший полицейский поднял глаза от планшета. Старший не изменился в лице.

— Когда именно?

— Вчера ночью.

— При каких обстоятельствах?

Я коротко вдохнула и рассказала — не всё, не все годы, не всё медленное уродство нашего брака, только факт: ссора, разговор, его удар, мой уход. Пока я говорила, мне казалось, что голос звучит чужим, слишком ровным, слишком бесцветным, будто всё это произошло не со мной, а я просто зачитываю чужую сводку. Наверное, так психика спасает от полного распада.