Марат не двигался вообще — смотрел на меня так, как будто я только что сделала что-то гораздо большее, чем просто написала текст.

— Ну? — спросила я. — Слишком?

Он медленно поднялся, обошёл стол, подошёл ко мне вплотную и взял лист из моих рук:

— Нет, — сказал он. — Поздно быть «слишком». Сейчас — в самый раз.

Я вскинула подбородок:

— Значит, публикуем?

Он смотрел мне в лицо слишком долго, слишком явно. И вдруг вместо ответа спросил:

— Ты понимаешь, что после этого он ударит ещё грязнее?

— Да.

— И всё равно хочешь?

— Да.

— Почему?

Я знала ответ сразу, потому что это уже не про него и даже не про меня рядом с ним — это про всех женщин, которых сначала заставляют терпеть, а потом ещё и объясняют, что самое неприличное — уйти. Я медленно встала:

— Потому что я не хочу больше быть удобной даже в собственной травме.

У него в глазах что-то вспыхнуло — очень тёмное, очень мужское, очень гордое. И в следующую секунду он положил ладонь мне на шею сзади, притянул к себе и поцеловал — без паузы, без предупреждения, так, будто мой ответ сорвал у него остатки терпения. Господи. Если раньше между нами была искра, жар, дрожь, то сейчас — огонь пошёл вразнос. Я ответила мгновенно, слишком жадно для женщины, которая ещё утром плакала в его руках, но, кажется, именно поэтому и жадно — потому что после страха и грязи тело требует не осторожности — подлинности. Его рот был горячим, властным, глубоким, не захватывающим — забирающим к себе. И вместе с этим я чувствовала, как он держит себя, как сдерживает нажим, как даёт мне пространство ответить, остановить, уйти. Не уйду. Не сейчас. Я сама подалась ближе, вжалась в него всем телом, почувствовала, как его ладонь с шеи скользнула ниже — к спине, к талии — и замерла там с такой силой, что у меня внутри всё затянуло сладким, страшным узлом.

Он оторвался, тяжело дыша. Лоб ко лбу.

— Ты меня добьёшь, — сказал хрипло.

— Ты сам начал.

— Очень смешно.

— Мне сейчас вообще не смешно.

Он коротко закрыл глаза, и я увидела, как трудно ему держаться — как трудно мне. Воздух в кабинете будто стал густым, каждое движение, каждый вдох казались уже не нейтральными, а продолжением того, что между нами росло слишком быстро и слишком честно. Я положила ладонь ему на грудь. Под рубашкой бешено билось сердце, и почему-то это знание — что он не каменный, не холодный, что рядом со мной его тоже ведёт — отозвалось во мне мощнее любого комплимента.

— Опубликуй, — сказал он низко. — Сейчас. Пока мы оба ещё помним, зачем собрались.

Я тихо рассмеялась:

— Боишься отвлечься?

— Уже отвлёкся.