— О чём думаешь? — спросил он.

Я смотрела на реку:

— Что я злюсь не только на него.

— На кого ещё?

— На себя.

Он промолчал — ждал.

— Я ведь правда выбирала не любовь, — сказала я после паузы. — Не до конца. Когда я вышла за Влада, это было не только про чувства. Это было про спокойствие. Про отца. Про правильность. Про красивую взрослую жизнь, в которой всё выглядит надёжно. Я как будто предала ту часть себя, которая хотела другого. А потом много лет за это расплачивалась.

— Ты была молодой, — сказал Марат.

— Нет. Я была трусливой.

— Не путай.

Я резко повернулась к ним:

— Почему ты всё время снимаешь с меня ответственность?

Вот теперь он нахмурился:

— Я не снимаю. Я отказываюсь подменять ответственность самобичеванием.

— А если это одно и то же?

— Не одно.

Он подошёл ближе — совсем. Холодный воздух между нами стал тонким и почти бесполезным.

— Ответственность — это признать: да, я ошиблась. Самобичевание — это решить, что теперь я должна жить наказанной до конца дней. Тебя приучили ко второму. Я тебя разворачиваю к первому.

Я смотрела на него и понимала, как же сильно устала всё время быть женщиной, которая сама себе палач. И, видимо, он увидел это прямо у меня на лице, потому что его взгляд смягчился — немного, опасно немного.

— Иди сюда, — сказал он.

Я подошла без колебаний. И когда он обнял меня в этом морозном сумраке, я вдруг поняла, что впервые за много лет не хочу быть ни умной, ни правильной, ни сильной — хочу просто стоять у него, пока не отпустит внутренний звон. Моя щека легла ему на грудь, и какое-то время мы молчали. Я слушала его сердце, его дыхание, чувствовала, как одна большая мужская ладонь лежит у меня между лопаток, а вторая медленно греет мои пальцы. Никакой спешки, никакой дешёвой драматичности — только тепло. И в этом было что-то такое интимное, что меня накрыло сильнее, чем от поцелуев.

— Я боюсь, — призналась я в ткань его пальто.

— Чего именно?

— Что когда всё закончится, я окажусь пустой. Что вся эта ярость, борьба, ты, документы, суды — всё это держит меня на адреналине. А потом всё схлопнется, и я пойму, что внутри ничего нет. Что меня всю съел этот брак.

Он чуть отстранился только чтобы видеть моё лицо:

— Не схлопнется.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я уже видел тебя до того, как ты начала оживать. И вижу сейчас. Это не адреналин, Ева. Это ты возвращаешься.

У меня защипало в глазах. Нет, не плакать, только не опять. Но, видимо, слёзы уже не спрашивали разрешения у гордости. Он заметил, провёл костяшками пальцев по скуле — почти невесомо.

— Ты не пустая, — сказал он. — Ты долго жила в режиме выживания. Это не одно и то же.