Когда женщина после такой фразы смотрит тебе в глаза и не отводит взгляд, у мужчины внутри что-то меняется необратимо. «К тебе. Пока — домой» — коротко, осторожно, с этим её новым, ещё ранящимся, но уже не прячущимся упрямством. Я ничего не ответил сразу, потому что если бы открыл рот, сказал бы слишком многое, а нам ещё нужно было доехать, пережить вечер, ночь, суд и, вероятно, несколько новых попыток Влада вывернуть реальность так, чтобы Ева снова почувствовала себя виноватой за собственное дыхание. Поэтому я просто открыл ей дверь машины. Она села молча, и пока мы ехали обратно, тоже молчала. Но это уже была не та тишина, что раньше — не рваная, не перепуганная, не пустая. В ней жило слишком много всего сразу: усталость, предвкушение, страх перед завтрашним утром, тяжёлый осадок после отца и измены, и ещё то, что уже не стоило даже пытаться маскировать под благодарность или адреналин. Она хотела меня — не только телом. И я хотел её так, что временами приходилось сильнее сжимать руль, чтобы не свернуть куда-нибудь с трассы и не забыть, что мир вообще существует.

Дом встретил нас тишиной — умной тишиной хорошо организованного пространства, где все уже поняли: хозяина сейчас лучше не дёргать без крайней необходимости. Руслан коротко доложил обстановку у ворот и исчез, юристы разъехались, Марина оставила на кухне поздний ужин и тоже не попадалась на глаза. В итоге в доме остались только мы. Вот это и было самым опасным — не враги, не суд, не статьи, а пустой дом, ночь и женщина, которая чуть раньше на морозной набережной прижалась ко мне так, будто в этом мире уже точно нашла своё место силы. Я снял пальто, бросил ключи на консоль и обернулся. Ева стояла у лестницы — не поднималась, не уходила в свою комнату, просто стояла и смотрела на меня с каким-то непереносимо прямым вопросом в глазах. Я знал этот вопрос и одновременно боялся его услышать вслух.

— Тебе нужно поесть, — сказал я первым. Очень умно, конечно.

Она медленно моргнула:

— Ты сейчас серьёзно?

— Более чем.

— После всего, что между нами происходит, ты предлагаешь мне суп?

Я не удержался и усмехнулся. Господи, как же мне нравилось, когда в ней пробивалась эта интонация — живая, колючая, почти девчонка, которая не стесняется поддеть.

— Не суп. У Марии сегодня была запеканка.

Ева прикрыла глаза ладонью и рассмеялась — тихо, невесело, но и не через силу, настояще.

— Ты невозможный, — сказала она, опуская руку.

— Зато не голодный.

— А я, по-твоему, про еду?

Я сделал шаг к ней — один, медленный:

— А про что ты, Ева?

Она не отступила, только дыхание стало чуть глубже: