Я занёс её в свою спальню, поставил на пол не сразу, задержал в руках на лишнюю секунду, потому что мог, потому что хотел, потому что она не просила отпустить. Комната была полутёмной: только тёплый свет от лампы у кровати, тихий зимний сумрак за окнами и слишком много воздуха, в котором уже нечего было притворяться. Я всё-таки опустил её на пол, но руки не убрал — они остались на её талии. Ева тоже не отстранилась, смотрела прямо и, кажется, так же, как и я, понимала: следующая минута станет границей — не между правильным и неправильным, между ожиданием и настоящим.

— Скажи ещё раз, — произнёс я.

— Что именно?

— Что ты этого хочешь.

Она сглотнула:

— Я хочу этого.

— Меня.

Не вопрос — проверка. Последняя. Глаза у неё вспыхнули:

— Тебя, — сказала она тихо. — Хватит?

Нет. Никогда не хватит. Но для начала — да. Я поцеловал её без спешки, почти бережно, почти. Потому что уже через несколько секунд бережность начала опасно плавиться. Она ответила сразу, мягко, но глубоко. Я чувствовал, как её пальцы скользят мне на шею, как она подаётся ко мне всем телом, как дрожит не от сомнений, а от слишком живого, слишком долгожданного отклика. Моя ладонь поднялась ей на спину, потом выше, потом снова ниже, потому что я всё ещё помнил: не напугать, не придавить, не дать ей и тени повода подумать, будто я беру больше, чем она сама готова отдать. Но чем дольше мы целовались, тем яснее становилось: ей не нужна от меня стеклянная осторожность — ей нужна правда, взрослая, мужская.

Я оторвался от её губ и провёл пальцами по линии пуговиц на рубашке, остановился, посмотрел в лицо:

— Сама, — сказал хрипло.

Она поняла сразу, и это тоже было важно. Её пальцы дрогнули на верхней пуговице, потом на второй — медленно, не играя в соблазнение, не изображая опытную роковую женщину, просто взрослая женщина, которая впервые за много лет раздевается не потому, что так нужно браку, а потому что хочет. Чёрт. Это било по мне сильнее всего. Я помог ей снять рубашку, не сводя глаз с её лица, с её реакции, с того, как она дышит, не закрывается ли, не исчезает ли. Нет, она оставалась здесь, со мной. В этом и была вся разница между близостью и присвоением: женщина остаётся живой, а не уходит в роль.

Когда я коснулся губами её плеча, Ева тихо выдохнула и запрокинула голову. В этом звуке было столько доверия, что у меня внутри всё сжалось почти до боли. Я хотел её — сильно, давно, жадно. Но ещё сильнее хотел, чтобы после этой ночи у неё не осталось ни капли стыда. Поэтому всё остальное происходило медленно — не холодно, не робко, но медленно. Я чувствовал каждый её отклик, каждое движение навстречу, каждую секунду, когда тело вспоминало, что близость может не пугать, а раскрывать. И чем больше она мне доверялась, тем опаснее становилось моё собственное желание, потому что теперь я знал: она не просто рядом — она здесь целиком.