— Ты прекрасно знаешь.

— Знаю. Но хочу услышать.

Пауза — слишком длинная для пустого дома, слишком короткая для того, что зрело между нами уже не первый день.

— Я не хочу сегодня спать одна, — сказала она.

Всё. После этой фразы дом, тишина, ужин, суд, отложенные звонки — всё стало вторичным. Потому что одна взрослая женщина только что очень честно признала не слабость, а желание не отгораживаться — не просто близость, доверие. Я подошёл к ней вплотную, посмотрел сверху вниз, увидел, как бьётся жилка на шее, как расширились зрачки, как пальцы на рукаве её свитера чуть дрогнули — но не от страха, а от напряжения выбора, который уже сделан.

— Ты сейчас говоришь это потому, что тебе страшно? — спросил я тихо.

— Мне и страшно тоже, — ответила она. — Но не только поэтому.

— Тогда почему?

Ева облизнула губы — очень плохая, мучительная привычка рядом со мной.

— Потому что я устала делать вид, что между нами можно ещё долго ходить кругами.

Вот она — правда, без украшений. Я поднял руку и убрал прядь волос ей за ухо, пальцы скользнули по её коже — совсем легко, но нас обоих от этого коснулось так, будто я провёл по оголённому проводу.

— Идём, — сказал я.

Не вверх, не в спальню — на кухню.

Она застыла:

— Ты издеваешься?

— Нет. Я собираюсь накормить тебя. А потом уже не обещаю быть разумным.

На этот раз она даже не попыталась спорить, потому что поняла: для меня это не уход от желания — это часть того самого уважения, без которого мне с ней нельзя. Мы ели почти молча: она — мало, я — машинально. Иногда поднимали глаза друг на друга, иногда улыбались одними углами губ, иногда воздух между нами становился таким густым, что хотелось бросить вилку к чёрту и идти уже наверх. Но мы держались — по крайней мере до того момента, пока Ева, вставая из-за стола, не покачнулась от усталости. Я поймал её за талию. Она вцепилась в моё предплечье — на секунду, на одну-единственную секунду этого простого физического движения оказалось достаточно, чтобы всё оставшееся терпение пошло трещинами. Она подняла на меня глаза — очень близко, усталые, горячие, ждущие.

— Всё, — сказал я низко. — Ужин закончился.

И подхватил её на руки. Ева тихо ахнула — не испуганно, скорее от внезапности, — обняла меня за шею легко, естественно, как будто уже знала, что вот так у меня на руках ей не придётся сжиматься, ждать резкости или неловко шутить, чтобы разрядить обстановку. Я нёс её наверх и чувствовал, как внутри у меня становится не горячо даже — тихо опасно. Потому что желание — это одно, а вот когда держишь женщину и понимаешь, что хочешь не только её тело, а весь тот мир, который она только начинает заново собирать, — это уже совсем другая глубина.