Не знаю, кто потянулся к кому первым, когда мы оказались на кровати, кто сильнее дрожал, кто тяжелее дышал. Помню только, как в какой-то момент Ева прижала ладонь к моему лицу и посмотрела так открыто, так незащищённо, что у меня внутри всё оборвалось.

— Не уходи от меня после этого, — прошептала она.

И вот тут я понял: для неё это сейчас не только про тело. И для меня тоже. Я накрыл её ладонь своей:

— Теперь уже поздно уходить, — сказал я.

Потом был поцелуй, потом её руки у меня на спине, потом то самое хрупкое, взрослое, жадное узнавание, которое бывает между мужчиной и женщиной, слишком долго идущими к этой постели не дорогой страсти, а через боль, страх, упрямство и правду. Я не позволил себе ни грубости, ни спешки. И в какой-то момент понял, что она тоже больше не боится — не только меня, себя рядом со мной. Это было важнее всего.

Потом, уже гораздо позже, она лежала у меня под боком, тёплая, уставшая, с приоткрытыми губами и ресницами, которые едва заметно дрожали во сне. Я не спал — смотрел на неё и понимал, что завтра нас будут рвать в суде, в прессе, в разговорах, в документах. Ветров пойдёт до конца, отец Евы, скорее всего, тоже ещё скажет своё слово, компромат только начал работать, Алёна ещё может передумать, любой шаг теперь будет иметь вес. А мне было плевать — не на последствия, на сомнения. Их больше не осталось.

Утро встретило нас слишком рано. Телефон завибрировал в шесть сорок. Руслан. Я вышел в гардеробную, чтобы не разбудить Еву:

— Да.

— У ворот пресса с шести утра. Ветров приехал в суд раньше. И ещё.

— Что ещё?

— Его адвокаты подали дополнительное ходатайство. Они будут заявлять, что твоё влияние на Еву — часть более раннего конфликта интересов, и попробуют превратить это в преднамеренное разрушение брака в репутационных целях.

Я коротко прикрыл глаза. Ну конечно. Он не просто защищается — он хочет подменить причинно-следственную связь. Не муж ударил жену и потерял её, а злой соперник разрушил семью, воспользовавшись женским кризисом. Старый трюк. Только теперь у нас были факты и у меня — Ева, которая больше не молчит.

— Принял, — сказал я. — Будем в суде вовремя.

Когда вернулся в спальню, она уже не спала. Сидела на кровати, завернувшись в простыню, и смотрела на меня так спокойно, что я понял: ночь что-то в ней окончательно выпрямила. Да, ей всё ещё страшно, да, будет тяжело, но в глазах уже не было прежнего метания.

— Пора? — спросила она.

Я подошёл, сел рядом, убрал волосы с её лица:

— Пора.

Ева кивнула, посмотрела на мои руки, потом на меня и вдруг сказала: