— Ева, — произнёс он ровным тоном, будто мы встретились на деловом завтраке. — Рад видеть, что ты в состоянии прийти сама.

Я даже не моргнула:

— А я рада, что у тебя хватило смелости прийти не только с адвокатом, но и с моим отцом.

Мой отец дёрнулся едва заметно, Влад — нет, он был слишком хорошо собран.

— Мы все заинтересованы только в том, чтобы это недоразумение разрешилось без лишнего шума.

Вот это слово — «недоразумение». Не удар, не измена, не публичная попытка выставить меня нестабильной — недоразумение. У меня внутри что-то неприятно усмехнулось. Когда женщина перестаёт верить словам мужчины, мир вокруг вдруг начинает звучать очень грязно.

— Ты имеешь в виду твой эфир? — спросила я. — Или блокировку моих счетов? Или заявление в полицию? Или, может быть, попытку запретить мне говорить публично? Мне просто хочется понять, какое именно из твоих действий называется у тебя недоразумением.

Влад слегка прищурился, мой отец негромко выдохнул, словно я нарушила некий невидимый протокол приличия. Да, вот так: мужчинам можно запускать грязь через каналы, полицию и деньги, женщине нельзя ответить слишком прямо в коридоре суда. Я почти физически почувствовала, как в старой мне эта мысль вызвала бы вину. В новой — только злость.

— Мы не в том месте, чтобы обсуждать эмоции, — сказал Влад.

— А я и не эмоции обсуждаю. Я перечисляю факты.

Он открыл было рот, но тут вмешался отец:

— Ева, прекрати.

Я перевела взгляд на него — вот и момент, которого я одновременно ждала и не хотела.

— Что именно мне прекратить, папа?

— Разговаривать в таком тоне.

— В каком? В том, где я не сглаживаю за мужчиной, который сделал всё, чтобы меня заткнуть?

— Ты сейчас не слышишь себя.

Я тихо усмехнулась — не насмешливо даже, скорее с горечью:

— Нет, пап. Это ты впервые меня слышишь.

В коридоре стало так тихо, что, кажется, даже адвокаты замедлили шуршание папками. Мой отец смотрел на меня, как на новую, неудобную версию дочери, которую он не просил ему выдавать. А я вдруг поняла очень важную вещь: я больше не пыталась вернуться в его одобрение. Вот это и было самым большим переломом. Раньше, даже злясь, споря, захлёбываясь слезами, я всё равно хотела в конце услышать, что я не потеряна для него, что он всё понимает, что он всё ещё на моей стороне. Сейчас — нет. Я устала платить собой за мужскую возможность быть довольными.

— Ты запуталась, — сказал отец уже тише. — И рано или поздно сама это поймёшь.

— Нет, — ответила я спокойно. — Я запутанной была раньше. Когда жила с человеком, который меня бил, изменял и пользовался моим именем для своих схем, а потом всё равно думала, как бы никого не расстроить правдой.