Я пошевелил правой рукой, хотел нащупать телефон и упёрся пальцами в холодный железный прут кровати.

Не телефон.

Прут.

Я повернул голову. Под щекой был плоский комок в наволочке, пахнущий порошком и чем-то ещё, одеяло кололось через майку, во рту стоял кислый привкус пива. Я сел слишком резко — в висках стукнуло, желудок подался вверх, но удержался.

На стене висел плакат с Брежневым, под плакатом темнело пятно от снятой когда-то полки.

— Да что за…

Голос почему-то показался чужим и сорвался на хрип. Я замолчал, прислушался к нему и попробовал ещё раз, уже тише.

На столе лежала «Правда» за 18 сентября 1979 года. Я взял газету обеими руками, расправил первую страницу — та же дата стояла на отрывном календаре у шкафа, а листок за понедельник валялся на полу. На спинке стула висели джинсы и рубашка; рубашка была чистая, только воротник загнулся внутрь.

В мутном зеркале на дверце шкафа отражался парень лет двадцати трёх: худой, с резкими скулами, серыми глазами и красной сеткой в белках, волосы примяты с одной стороны, на подбородке — тёмная щетина. Я подошёл ближе и поднял руку к лицу — отражение повторило движение без задержки. Провёл ладонью по щеке: щетина царапнула пальцы; лицо было чужое, но от прикосновения никуда не исчезло.

Потерять чужие капиталы — издержки профессии. Потерять собственное тело — беспрецедентный форс-мажор.

Я потянул дверцу шкафа. Она заела, потом распахнулась, и с верхней полки съехал газетный свёрток; я подхватил его коленом, но край газеты всё равно разошёлся. Внутри лежали новые джинсы — тёмные, ещё жёсткие, с красным флажком Levi’s на кармане, а под ремень был подсунут картонный ярлык: «Серёга. Осталось 12. Не отдавать».

Я развернул пояс. Размер был не мой — джинсы оказались заметно шире. Газета была мягкая, затёртая по краям, один угол надорван. Я вернул ярлык под ремень, снова завернул джинсы и задвинул за стопку журналов.

На подоконнике стоял кассетный магнитофон, рядом лежали четыре кассеты в потрескавшихся мутных подкассетниках. На вкладышах — карандашом и разными почерками: «ABBA. Voulez-Vous», «Boney M.», «Высоцкий. Концерт» и «Земляне». На кассете с Высоцким прежнюю надпись зачеркнули дважды; под ней ещё читалось: «Самоцветы».

Я вставил Boney M. и нажал клавишу. Лента несколько секунд шуршала, потом комнату заполнил припев Rivers of Babylon, и из-за стены сразу ударили ладонью по стене.

— Андрюха! Убавь свою антисоветчину! У меня кружка по столу ездит!

Я нажал на стоп.

Андрюха — это, видимо, я?

Во рту пересохло. Я сглотнул, но легче не стало.