У кровати стояли две пустые бутылки «Жигулёвского» и одна полная; на пустой засох подтёк от горлышка до этикетки. На подоконнике лежала мягкая пачка «Примы», смятая посередине, будто её долго носили в заднем кармане.

На столе нашлась алюминиевая кружка. Я взял её и вышел в коридор искать воду.

У общей раковины женщина в полинялом халате мыла гранёный стакан. Вода била в металл и летела на стену, на её босые ступни и на свёрнутую у трубы тряпку.

— Доброе утро.

Она повернула голову, посмотрела на меня, на кружку, потом ещё раз на меня.

— И тебе не хворать. Ты соль не брал?

— Нет.

— Все — нет. А банка сама ушла.

Она отступила от раковины, но не удалилась — осталась у стены, вытирая руки о край халата. Я открыл кран. Вода была ледяная, первый глоток прошёл плохо, второй уже лучше.

— Петрович! — крикнула женщина в сторону кухни. — Соль у тебя?

Из кухни ответили неразборчиво.

— Нормально скажи. Я не радио слушаю.

Там что-то стукнуло, и в коридор вышел большой рыхлый мужчина в растянутой синей майке и мятых тренировочных штанах. В одной руке он держал бутылку кефира, в другой — папиросу. Щёки заросли неровной тёмной щетиной. Из кармана штанов торчал красно-белый угол мягкой пачки. Видна была латинская W.

— Ёк-макарёк, — сказал он, увидев меня. — Андрюха, ты как живой.

— Соль, — напомнила женщина из кухни.

Петрович отвернулся к расписанию дежурств, висевшему на стене.

— Не у меня.

Женщина появилась в дверях и показала на край стола рядом с его бутылкой.

— Вчера банка здесь стояла.

Петрович допил кефир прямо из горла, поставил бутылку под раковину и только тогда повернулся ко мне.

— Трёшку до пятницы не жди. Трубы горят.

— Какие трубы?

— Мои. С похмелья.

Женщина у стены хмыкнула:

— У него они с Нового года горят.

Петрович посмотрел на неё, потом снова на меня.

— Короче, до пятницы. Ты вчера сам сказал — не к спеху.

Вчерашнего разговора я не помнил. Он это видел или пока только проверял.

— Отдай пачку «Винстона», и трёшку можешь не возвращать.

Петрович поднёс папиросу ко рту, но затягиваться не стал. Папироса продолжала дымиться между пальцами, а локоть он прижал к боку, прикрывая карман.

— Где ты у меня видел «Винстон»?

— В кармане. Красно-белая пачка, на углу латинская W.

Женщина перестала вытирать стакан.

— Вчера говорил, у тебя один «Беломор».

— Тебя кто спрашивает?

— А ты соль верни, тогда не буду.

Петрович перевёл взгляд с неё на меня.

— За пачку три рубля мало.

— Тогда получишь ещё полную бутылку «Жигулёвского» и мою «Приму». Отдаёшь «Винстон» — и больше ничего мне не должен.

— Ишь ты.

— Бери, пока предлагает, — сказала женщина.