«Серёга — джинсы. Долг 12».

Я достал свёрток из шкафа. Ярлык под ремнём был написан тем же карандашом. Вернул джинсы на место и снова сел к столу.

Следующей строкой: «Петя — к сентябрю обещал». На обороте Аркадию полагалось двадцать пар к ноябрю. У Валеры из «Интуриста» значился магнитофон за сто восемьдесят и вопросительный знак, Коля с вокзала был отмечен как надёжный. Я перелистнул назад, потом вперёд — адресов не было.

За стеной Петрович открыл бутылку; пробка ударилась о пол, покатилась и остановилась где-то у моей стены. Я перевернул лист.

«Не пить с Геной до расчёта».

Ниже стояло: «С Геной всё равно придётся говорить». У самого края листа он приписал: «Без Гены никак?»

Получалось, что с Геной придётся говорить, но пить до расчёта не стоит.

Дальше шли цены: Wrangler — сто двадцать, «Леви Страусс» — сто пятьдесят, индийские джинсы — восемьдесят пять. На полях было записано: «кассеты немецкие спросить» и «духи польские женщинам быстрее». Почему немецкие кассеты следовало именно спросить, а польские духи у женщин шли быстрее, книжка не объясняла; в ней оставались только цены, долги и фамилии — удобная последовательность для следователя.

Дальше шли две чистые страницы. Видимо, там предполагался крупный успех.

Я закрыл книжку. Она сама просилась в папку по статье 154 УК РСФСР — спекуляция: цены, долги и фамилии были записаны открыто и разборчиво. Записи «надо больше» выдавали прежнего Громова — направление он выбрал, но ещё не знал, чего именно больше, где это взять и кому продать.

Под книжкой лежал серый бланк — тонкий, шершавый, с неровным краем.

Повестка.

«Гр-ну Громову А. В. надлежит явиться...»

Слово «надлежит» ничего приятного не обещало, а причина вызова была впечатана без сантиментов: уклонение от общественно полезного труда.

Тунеядство.

Государство, как выяснилось, уже заметило, что я не работаю. То, что вместо работы я понемногу занимался спекуляцией, оно пока не заметило — но, судя по книжке, это было лишь вопросом времени.

Я положил рядом паспорт, повестку, деньги и квиток за койко-место. Стартовые позиции были прекрасны: семь рублей сорок три копейки, койка за восемь, вызов за тунеядство и записная книжка, которую лучше не показывать милиции.

Английский тоже остался — свободно читал и говорил, когда-то даже C2 ставили. В прежней жизни он был частью работы; здесь я пока не понимал, кому срочно нужен человек, который без словаря прочитает договор. Семь рублей сорок три копейки от этого не прибавились.

Зато я знал всё, что здесь ещё только должно было случиться. Что исчезнет с прилавков, что подорожает, где люди начнут искать деньги и на чём будут их терять. Инсайдерская информация у меня была.