— У нас в Ереване, отец рассказывал, два брата держали сапожную мастерскую, — сказал он, не прекращая работы. — Один верх шил, второй подошву ставил. Лет десять вместе сидели, потом поссорились, кому из них покупатель больше денег приносит. Старший сказал: без моей машины ты ничего не сошьёшь. Младший ответил: без моих колодок твоя машина может хоть всю ночь стучать.

Карен снял с пудреницы тёмную наклейку, посмотрел номер под ней и положил коробочку в спорный ящик.

— Разделили мастерскую. Одному досталась машина, другому колодки и половина клиентов. Через месяц старший купил колодки, младший — другую машину. Деньги у обоих были, инструмент купили быстро. Только пока покупали, рядом третий сапожник открылся и забрал заказы, потому что у него можно было и верх сшить, и подошву поставить, не слушая, кто кому что доказал.

— Чем закончилось?

— Ничем хорошим. Оба работали, оба зарабатывали, но уже по одному. Потом всю жизнь рассказывали, что второй без них пропал. Никто не пропал. Просто на двоих стало две мастерские, две платы за свет и вдвое меньше людей у каждой двери.

Он подвинул мне раскрытую коробку.

— Записывай двенадцать чистых. И вот эти четыре отдельно: коробка целая, номер чужой.

Восемь коробок дали шестьдесят чистых пудрениц, двадцать четыре целых с переклеенными номерами, дюжину треснутых, сорок восемь тушей и столько же кремов. Сырость прошла по картону, но до баночек почти не добралась; хуже оказалось другое — тёмные оттенки выдавали за ходовые светлые, а часть туши уже открывали.

Карен ногой отодвинул ящик с треснутыми пудреницами под верстак и прошёл вдоль чистого товара, пересчитывая коробочки ещё раз. На шестидесятой остановился, выбрал одну и повертел перед лампой.

— Почём отдашь?

— Семь.

— В комиссионке восемь с половиной. Там она под стеклом, с продавщицей и чеком. Здесь гараж, утро и человек должен взять сразу много. По шесть.

Я предложил шесть пятьдесят за все шестьдесят. Карен не стал спорить сразу: начал складывать чистые пудреницы в два ящика, досчитал до тридцати, прикрыл первый куском дерматина и перешёл ко второму.

— Все без переклейки и вскрытых коробок?

— Все.

— Тогда деньги через сорок минут. Если не принесу, разнесёшь сам по семь.

— Кому ты продашь шестьдесят за сорок минут?

Карен молча натянул пальто, застегнул две средние пуговицы и вынес ящики по одному.

Машина уехала. Я вернулся к верстаку и снял неправильные наклейки с оставшихся пудрениц, не выбрасывая ни одной: складывал их на отдельный лист, чтобы потом не перепутать настоящие номера. За стеной кто-то катал тележку, затем несколько раз ударил молотком по металлической раме. В мастерской пахло пудрой, дерматином и холодной печной золой.