— Помогите, добрая госпожа, — повторил он и слёзы полились из его огромных глаз, как у ребёнка. Адам уже давно не плакал, а этот плакал, насмерть перепуганный.
— Меня зовут Дима, мне семнадцать лет, меня похитили… — бормотал он. — Мои родители дадут выкуп, всё отдадут…
— А живы хоть родители? — спросила Ра и тут же пожалела, что говорит с едой, слушает речи и чувствует её запах. «Не играй с едой» — внушал когда-то старый скотский лекарь Абрра.
— Я с дядькой за вином поехал, — мальчик покивал, разбрызгивая слёзы. — А сам гидропонник. Верующие мы. Родители дома остались…
— Верующие не должны с-спиртное пить, — Рахель ухмыльнулась и бросила ему энергетический батончик.
Лакомство пацан поймал, но есть не стал, держал в руке, изливая слезами пережитый ужас.
— А мы и не себе, — сказал затем, — а на перепродажу в шахту. И тут они как налетели…
В соседней клетке лежали бесчувственные иные пленники, Ра видела, что они ранены и слышала запах их крови, этим было не помочь.
— Я подумаю, что можно с-сделать, — нехотя произнесла она и отправилась назад.
Ключ от клеток был у Горына. Без позволения атамана другие в клетку не совались, только тлятину просовывали да воду, а когда приходило время, продукт выводили по одному, говорили, мол, пора «отпустить», и в самом деле отпускали его душу к старым людским богам. В кого хумус верил — туда и отправлялся. Рахель твердо знала, что у людей есть душа, зачастую более тонкая, чем у репти. Иногда они кричали, уходя, тогда другие, оставшиеся, нервничали, даже болели от горя, и брат негодовал, что мясо горчит. Она откинула полог и зашла в шатёр.
Игорр рассматривал и щупал новую девушку: облаченную в рабский ошейник худышку с короткой стрижкой и шестыми пальцами на ногах. Та тоже плакала от ужаса, хоть он особо не обижал, просто шарпал с любопытством, как сытый мотылёк пойманную мышь.
— Тёплая, — сказал, повернувшись. — Хорошо.
Пышной грелки нигде видно не было, может, уже в костре шкварчала. Горбатая сидела, забившись в угол. Рахели стало противно, она прищурилась на брата.
— Ты с-скупой, — на старом наречии сказала вместо приветствия и презрительно подняла на затылке гриву. — Мерзок.
— С-с чего мне щедрым быть? — удивился Горын.
— Ты с-старший мужчина моего рода здес-сь, но ничего не подарил родной с-сестре, лишь одолжил подобно тому, как рабам даёшь ошейники, а музыканту инс-струмент. Ты не берешь меня за добычей, я не имею ни собс-ственного золота, ни с-скота. Отцу было бы с-стыдно от твоей с-скупости и трус-сости за мою чешую.
Грива брата поползла вверх.