— Няня, быстро за мной!
И та подчинилась. Она стала чаще слушаться Адама, словно осознала, насколько он крут и самостоятелен.
В общем, на данный момент Адди весь оброс выгодными приобретениями, коих ранее был лишён: первое — позитивный опыт, второе — негативный опыт, третье — он жив, здоров, авторитетен в собственных глазах и при деньгах, четвёртое — с яйцом за пазухой, пятое — с крутыми инструментами и собственным роботом. Адам молодец, крутой невероятно, очешуительно! Довольный собою, он полнился надеждой в скором времени найти и черепаху, потому что выстрелил капсулой эвакуатора в нужную сторону, как мог настроил катапульту и верил, что не прогадал.
Упал эвак посреди Степи и, спасибо Бобу с доков за бандаж — яйцо не пострадало. Хотя тряхнуло их не раз и неслабо, зато надувной парашют встопырился и все остались целы, только няню снова вывернуло желудочными соками, нездоровилось ей до сих пор. Ничего, с этим можно справиться. Главное к своим добраться.
Вдохновлял его и простор. Пока Адам не вернулся в Степь, даже не представлял, насколько претит ему жизнь в шахтах и копях с их потолками и комнатушками, туннелями да лесенками, тесными коридорами и зловонными закоулками, с норами, полными уродов и уродиц. Только в Степи он мог вздохнуть свободной грудью, жить по собственному разумению и ни перед кем не отчитываться. Нет, таки Адам — птица вольная. Хорошо, что черепаха бесконечно ползёт по просторам. У них с няней всегда будет бескрайнее небо и яркое солнце, защита от холодных ночей и сумасшедшие, безумные грозы, превращающие всё, что видит глаз, в богатый ковёр, прекраснее которого на свете нет.
Адам любил эти равнины с пузырями холмов, которые теснясь и выглядывая друг из-за друга, сливались в возвышенности. Поднимаясь и опускаясь, Степь тянулась до самого горизонта, где жаркое небо сходилось с землёй, и не было у неё ни начала, ни конца. Выцветший на солнце ковыль серебрился под ветром, а сверчки с кузнечиками тянули свои монотонные песни. Кое-где в пожухлой, полумёртвой траве мелькали камни и верблюжьи черепа, порой торчала развалина, воздвигнутая в незапамятные времена давно истлевшими руками. Иногда в стоячем воздухе что-то рвалось, и ветер начинал кружиться по холмам, спиралями взметая пыль, и в опрокинутом небе являлось облачко, но вскоре невидимая гнетущая сила гасила ветер, облако пряталось, не пролив ни капли дождя, и молчаливые курганы покорно застывали в палящем зное. Как же это было хорошо!
То, что Адди воодушевился, совсем не значило потери бдительности. Он взбирался на пригорок или развалину, опускал со лба супер-очки и оглядывал горизонты, чтобы выяснить, не гонится ли за ними нянин благоверный. Опасался и самой няни: её покорность и безразличие к яйцу могли оказаться фальшивыми. В нём проклюнулась непреодолимая и беспокоящая потребность всё контролировать, и чем больше Адди контролировал перемещения и жизнь их странной компании, тем сильнее тревожился. Нужно было что-то предпринять для большей сохранности овоида, к счастью, вскоре его осенило. Термостат! Адди вполне мог превратить Ольгу в ходячий инкубатор. Ночами няня крепко спала, как обычно в Степи, хоть и куталась в новый меховый плащ, и укрывалась одеялом. Холодный сон — называла. Раньше он пользовался этим, чтобы сбежать, а теперь воспользовался, чтобы переместить овоид. Просветил его фонариком и обнаружил внутри комок неправильной формы, с ниточкой хвоста. Яйцо выжило, младенчик рос! С помощью магнитной универсальной ключ-отвёртки он раскрутил Ольгин бок, настроил термостат на круглосуточные тридцать семь градусов и осторожно поместил туда овоид вместе с бандажом. Влезло в самый раз.