— С-съешь его, — повторила она себе. — Быс-стрее!
Хоть для кого-то мучения закончатся.
Рахель с трудом встала из кучи шерсти, как замороженная. И лишь тогда увидела, что в тёмном проёме, на выходе из мотыльковой пещеры, где она спряталась, стоит нечто, ни на что не похожее. Сперва Рахель подумала, что дальше спит и бредит, затем поняла, что не спит. Это был взрослый хумус, но не черепашник: его термуха была по кускам сшита из всевозможных шкур. Были там как рукотворные, так и звериные. Он вонял, как целый загон скота, а на голове красовалась — Змея-Праматерь! — ритуальная маска, но не металлическая, как дома, а такая же бурая, как всё его облачение. Хумус не нападал, просто молча смотрел на неё и на ребёнка. Больше на ребёнка, но и на неё тоже. Рахель только что готова была сожрать к пс-су свою добычу, но что-то глубоко внутри заставило её снова припасть на здоровые конечности и упереться в пол хвостом.
— Моё! — сквозь зубы процедила она, хотя прекрасно знала, что хумус её не поймёт. И что метни он сейчас камень из пращи, сил увернуться не останется.
Однако, камнями тот не кидался, не кричал, не убегал. Вместо этого приподнял свою ритуальную маску, обнажая неправильное старческое лицо с багровой опухолью на щеке, из которой рос ещё один маленький нос, с третьим глазом на переносице. Он был явным вырожденцем и носил на себе уродства.
— Твоё так твоё, успокойся, — вдруг произнёс пришелец совершенно внятно.
Нет, это был определённо бредовый сон! Ведь хумусы не умели говорить, только лаяли.
— Кажется, Змея-Праматерь решила наказать тебя и осуществила твою мечту, — удивительный старик добавил поговорку скотского лекаря Абрры и улыбнулся.
— Ты говоришь? — недоверчиво воскликнула Рахель, поднимаясь во весь рост. — Почему ты говоришь⁈ Я с-сплю…
— Я изучал язык древних репти по старым аудио, — ответил тот. — Да и практику имел с, хм, носителем. Идти можешь?
Он лапой указал на её безвольно висящую руку. И Рахель вдруг стало безразлично, куда поведёт её этот старый выродок, лишь бы подальше отсюда — слишком устала и разболелась.
Звали хумуса Триглазый Боб. Был он грамотным и любознательным вырожденцем, как сам говорил — мутантом. Его уродство оказалось вросшим братом-близнецом. Жил он в тех же катакомбах на довоенном складе, случайно найденном очень давно, за огромной металлической дверью, которую Боб сумел открыть и закрыть хитростью, в Степь уже много лет не поднимался.
— А мне зачем? — пожимал плечами он. — Тут всё для жизни. Халява! На мой век хватит и тебе останется. А там народ лихой — обязательно все припасы заберут.