Номер Наг себе снял в наилучшей гостинице Жемчужных Копей, с лампами такими яркими, что любо-дорого взглянуть. С кроватью на половину комнаты. С цветами по углам. С джакузи. Наверху, у входа, кроме портье сидела охрана — гнала ворьё, а внизу наслаждались в номерах заезжие промышленники да купцы. Джакузи Нагу особо полюбилось — сидишь в горячей воде, ведь распаренный, кровь бурлит, пузырьки вокруг трепещут, человечья женщина к тебе прижимается, ты попиваешь зерновую перегонку из хрусталя Стеклянной шахты, да напеваешь песенку под нос — это ли не жизнь?
В джакузи его и взяли, в прямом смысле слова тёпленького. Наг и понять ничего не успел. Только что лежал, мурлыкал, пока красотка оглаживала, а вот его уже тащат из влажной неги два здоровенных репти с дикими мордами, под визгливый аккомпанемент дамы сердца.
— Умолкни, ш-шлюха, или тоже заберём, — сквозь зубы бросил ей один, зверски щуря глаз с узкой линией зрачка, и та заткнулась.
— Пойдёш-шь с нами, — за гребень волоча музыканта из ванной, прорычал второй.
Треш-пакет! Поверх термухи на обоих красовались кевларовые доспехи, и этот кевлар Нагу сразу сказал, что где-то он перешёл дорогу плохим парням. Возможно Детям ветра. Плакали его денежки — рюкзак разбойники загребли с ним вместе. Закончилась лафа в проплаченном номере. И славно будет, если жизнь Нага не закончилась. А потом ему на голову набросили мешок, и снова куда-то потащили, и охрана не сказала им ни слова, ни полслова. А чтобы Наг не верещал — угостили тумаком, от которого сознание потухло как в холодном сне. Пришёл в себя он только на верблюде, извиваясь поперёк седла. Верблюд мчался во все шесть ног, Наг трясся от его прыжков, как мешок с костями, весь свой ужин отрыгнул и онемел от холода в голой-то чешуе. Даже рогожки плохонькой не набросили разбойничьи рожи! Проклятые высидиши, хотели заморозить! Пожалуй, и термуха меховая пропала… Сука-мать, не о том Наг думает, надо не барахло жалеть, а мозговать, как выбраться самому из попандоса и хвост свой сирый вытащить…
Наконец, тряска прекратилась и музыканта грубо сбросили в примятую траву. Упал он скверно — пришиб заднюю ногу и бок. Потащили волоком, визжащего как земляной червяк, под рёв верблюдов, под хохот да шипящие голоса сборища бездарей, в чьи загребущие лапы он попал. Ох, говорила ему мамка не петь по кабакам срамных песен! Вспомнить бы, чем он прогневил Детей ветра… Наг высунул язык и даже сквозь запах вчерашнего ужина и ткань мешка почуял, как воняло беговыми животными и горящим углём — разбойники палили жаровни, нагревая свои чешуйчатые тела. «Плохи мои дела», — успел подумать Наг, и мешок с его головы сорвали.