Лира и Тай смастерили крохотные колыбельки с теплым льдом (да-да, чего только не
бывает!).
Мы принимали дары с благодарностью, но главным нашим занятием теперь было
высиживание. Мы сменяли друг друга, чтобы яйцо всегда было в тепле и под защитой. В
тишине пещеры, под шум водопада, мы разговаривали с детьми через скорлупу,
рассказывали им о мире, пели (я) или гудел басом (Дэмиан) драконьи колыбельные.
И вот, ровно через три недели, яйцо затрещало. Трещинки, алые и зелёные, поползли по
перламутровой скорлупе. Мы замерли, держась за руки, сердце выскакивало из груди.
Скорлупа лопнула не с грохотом, а с нежным хрустом. И из неё, покрытые лёгкой,
сияющей слизью, выкатились двое. Два крошечных дракончика.
Один — с чешуйками цвета тлеющих углей, с тёмно-алыми, почти бордовыми крылышками.
Его глаза, когда он их открыл, были цвета расплавленного золота. Сын. В нём
чувствовалась мощная, сконцентрированная сила огня, но не разрушительного, а
созидающего тепла.
Вторая — с чешуёй цвета молодой весенней листвы, с прозрачными, как крылья стрекозы,
перепонками на крыльях. Её глаза были ярко-зелёными, с золотыми искорками,
точь-в-точь как мои. Дочь. От неё исходила волна чистейшей, радостной магии жизни.
Они были не больше кошки, неуклюжие, пищащие. Сын тут же чихнул, и из ноздрей
вырвалось маленькое облачко искр. Дочь потянулась к ближайшей светящейся лиане, и та
расцвела мгновенно, осыпав её пыльцой.
Мы с Дэмианом смотрели на них, не в силах вымолвить слово. Потом он осторожно, одним
пальцем, погладил сына по спинке. Тот уютно устроился под его ладонью и заурчал, как
крошечный моторчик. Дочь, тем временем, доползла до меня, упёрлась мордочкой в мою
ладонь и уснула.
В этот момент в пещеру, нарушая таинство, влетел Кайл. Он замер на пороге,
уставившись на дракончиков.
— Чёрт возьми, — прошептал он. — Они… просто идеальны. И… их двое! Вы что, даже в
этом не можете, как все? — Но в его голосе не было насмешки. Было восхищение.
За ним показались Леон, Лесения, Альдрик. Они вошли тихо, с улыбками. Лесения
принесла крошечные одеяльца из самой мягкой шерсти.
— Как вы их назовёте? — спросила она.
Мы с Дэмианом переглянулись. Имена мы уже давно выбрали, советуясь друг с другом в
долгие вечера.
— Сына — Игнис, — сказал Дэмиан. — В честь неугасаемого пламени, что светит даже в
самую тёмную ночь. Но мы будем звать его Игги, пока он маленький.
— А дочь — Вирдис, — сказала я. — В честь вечно возрождающейся жизни. Вирди.
Малыши, казалось, одобрили. Игги открыл один золотой глаз и слабо блеснул им. Вирди
во сне обняла хвостиком моё запястье.