И вот, мы решили заночевать в первом этаже – нашли место, не тронутое водой из дыр в кровле, довольно сухое, но не такое уж и теплое – в большой зале возле камина, который сумели разжечь. После этого, конечно, стало намного лучше – весело трещал хворост, над ним поднимались искры, и нам становилось заметно легче. Тепло разлилось по телам, и я в какой-то миг испугался, что мы можем лишиться нашего привычного спутника – бдительности. Так и вышло.

Все мои товарищи по отряду уснули, а я, как человек, с самого детства не могший притерпеться к раннему сну и раннему же пробуждению, всё никак не засыпал, хотя и я чувствовал, что меня клонит ко сну. Уже в полудреме, должно быть, в третьем часу ночи, я услышал странный звук сверху, со второго этажа – был то кашель, хрип или что-то еще – я так и не понял, но звук этот определенно исходил откуда-то сверху.

Молодость и безрассудство! Только юнец бросится туда, где всё темно и непонятно, чтобы увидеть, что кроется во мгле. И я стал подниматься вверх по лестнице – ступени, конечно, скрипели – а как иначе! – и то, что там, в глубине этажа может скрываться какая-то опасность, я понял уже довольно поздно – когда шел по длинному коридору, ища источник звука. Везде, в каждом углу дома было видно запустение, словно последние несколько лет в нем не то что никто не жил – не появлялся. Но все же я шел, осторожно, тихо, прислушиваясь и держась за саблю. И вот, в какой-то момент я увидел справа от себя тонкую полосу приглушенного янтарного света. Оцепенев от страха, я остановился и стал думать, может ли там быть кто-то живой при всех тех признаках, что выдавали покинутость дома.

Тяжелый и глухой старческий голос поляка прошипел из глубины покоев:

- Я слышу вас. Войдите.

Как в тот момент мне сделалось страшно! Но все же я отворил дверь и увидел за ней следующую картину: в высоком, поеденном молью вольтеровском кресле сидел в бархатном винном халате старый пан с вислыми усами. Он был похож на труменные[7]портреты всех этих подчаших и гетманов коронных, словом, весь его облик был далеко не нашей моды. Войдя, я остановился, не зная, что делать дальше. Покои этого пана, в отличие от всего остального дома, были похожи на обжитое помещение, на столе у него громоздились старинные книги в кожаных переплетах, стоял огромный подсвечник, по стенам горели канделябры. Руки его были испачканы чернилами, в правой он держал перо, уже порядком потрепанное, а на коленях была тетрадь, исписанная мелким почерком и изрисованная какими-то схемами, символами и знаками.