Мы с отцом молчали – внезапно перед нами открылась другая сторона этого веселого, полного жизни молодого человека. Трещали поленья в огромной изразцовой голландке в углу столовой, а за окном расстилался в бездонной темноте холодный поздний вечер.
- Я понимаю вас, Михаил Федорович, - осторожно начал отец, - я ведь и сам бывал в Польше, правда, в тридцатом году. Что творилось тогда! Повстанцы ведь не пощадили не то что наших, русских – даже своих поляков! Семь генералов – знаете ведь[4]. И ведь каковы истории их загубленных жизней – сами поляки, и почти все по молодости лет сражались за Костюшку, а потом – за Бонапарта, но жизнь-то отдали за Николая! Воистину неисповедимы пути Господни. А супруга несчастного генерала Гауке – Софья[5]! Возможно ли вообразить себе такое зверство, кем нужно быть, чтобы прийти к такому… Ведь это была женщина, и сколько у нее осталось детей!
Отец вздохнул и посмотрел куда-то в пустоту. Теперь молчали я и Михаил. Тени прошлого, истонченные другим миром призраки, проходили мимо нас, и мы видели их раны. Никого из тех несчастных людей я, конечно, не могла знать, но мне казалось, будто я вижу их – они встают передо мной, случайно или намеренно отдавшие свою жизнь за верность Государю, за принадлежность к какой-то семье… и даже просто так.
- Что ж… за вашего друга! – отец поднял бокал вина, - и за тысячи тех, кто погиб в борьбе против мятежников, погиб за наших государей – будь то матушка Екатерина или незабвенный государь Николай Павлович. Или ныне здравствующий Александр Николаевич!
Мы осушили свои бокалы – я не очень любила красное вино, но выпить пришлось. По телу вновь разлилось тепло, но уже не то, которое вводило меня в ступор и делало мир размытым, а совершенно физическое и понятное.
- А вы, Николай Михайлович, - вдруг начал Залесский, - я много слышал о вас от начальства в Ирбите, и знаю, что вы тоже участник восстания, но предыдущего. И слышал, что вы когда-то были большой путешественник.
- Ах, это! – отец неопределенно махнул рукой, - да, приходилось, знаете ли.
- И все те любопытные вещицы в вашем кабинете – из путешествий? – поинтересовался Михаил.
- Да, в том числе, - отец улыбнулся, - ему явно было приятно то, что Залесский отметил его замогильную коллекцию.
Как это было не заметить! Склянки, кости, какие-то чучела, урны и даже весьма странные или просто очень старые украшения – хотя отец не был против того, чтобы я изучала его коллекцию, к некоторым вещам я приближалась с опаской, веря в то, что в них осталось что-то от предыдущих событий… или владельцев, о которых я мало что знала. Несколько историй отец мне рассказал: например, что знаменитую кость ему подарила старая крестьянка где-то в Бранденбурге. Крестьянка звала себя «сорбкой», и потом отец объяснил мне, что сорбы – это славянский народ, который первым пришел на земли, где сейчас живут немцы. Почему крестьянка рассталась с драгоценной костью, которая позволяет человеку стать невидимым – отец и сам не знал. Саквояж с вещицами, с помощью которых можно поймать вампира, отец умудрился купить у какого-то пьяницы-англичанина, который уверял его, что саквояж ему помог ровно двенадцать раз. Возможно, это было правдой, поскольку все склянки в нем были початы, а маленькие осиновые колышки выглядели так, будто уже успели побывать в чьей-то груди. Хотя мне всегда думалось, что их надобно оставлять в вампирской плоти, а не складывать обратно в саквояж. Что ж, возможно, там, где жил этот англичанин, не росли осины, и ему приходилось быть прижимистым! А может быть, он слишком много пил. Украшения отец обычно покупал на каких-то аукционах – они, как правило, имели таинственную историю: загадочное исчезновение владелицы рубинового ожерелья или что-нибудь в таком роде. Но была одна история…