— Стало быть, Дженай, прошедший Тойрог, — настоящий воин. Более того, сотня воинов принесла ему клятву верности. И его победа над Карыном — знак того, что он достоин быть ханом.
Что? Задумавшаяся было Женька встрепенулась. Как это — ханом? Да что он такое говорит? Есть ведь Баяр, в конце концов!
Тысячники тоже вскакивают с мест возмущенно:
— Да ведь она — женщина!
— Она — сотник и вождь. А по древним законам…
— Что ты плетешь, шаман? Или твои зелья свели тебя с ума? Или едкий дым костра выел весь разум? Не бывать женщине ханом.
— К тому же она — чужеземка!
— Став женой Баяра, Дженна вошла в мой род, — негромко напоминает Эймира.
— Так то Баяр! Будь здесь Баяр, никто бы не усомнился…
Аасор тонко улыбается. Да, они сами сказали это, сами озвучили.
— Но Баяра нет, и вообще, неизвестно еще…
И громкий крик дозорных:
— Приближаются всадники!
Не совет, а цирк какой-то! Женька досадливо вздыхает, впрочем, благодарно кивая, когда кто-то из женщин протягивает ей чашку с горячим молоком и медом. Принюхивается — интуиция ее молчит, значит — безопасное питье. Отхлебывает мелкими глотками, жмурясь от растекающегося внутри тепла, и ждет, пока дозорные не приведут гостей, которые так открыто спешат к стану. Точно не враги — никто не посмел бы напасть на пять тысяч воинов двумя десятками.
Первый же приблизившийся к совету человек вызывает общий вздох изумления и облегчения. Женька, нарушая все правила, забывая обо всем, вскакивает и бросается ему на шею. Пришел за ней, живой, настоящий, теплый. Исхудавший немыслимо, очень бледный, с темными кругами под глазами, но смотрит весело и обнимает так крепко, словно уже вполне восстановился. И как только смог вообще подняться на ноги?
Теплые шершавые губы прижимаются к ее лбу, пальцы зарываются в волосы, сбрасывая шапку, и Женька вдруг всхлипывает, прижимаясь к его твердому телу так крепко, словно хочет в него врасти.
— Отпусти жену, Баяр-ах, никуда она от тебя не денется. Сядь. Тут, как я понял, Большой совет? Вовремя мы…
Нурхан-гуай весело оглядывается по сторонам, все замечая: и пустующее место хана, и отводящего глаза Иргана, и взволнованно переговаривающихся тысячников. Замечает все и Баяр. Медленно и степенно он подходит к низкому креслу, которое раньше занимал его отец, и опускается на него, притягивая жену прямо на колени. Он — претендует. Теперь это ясно каждому.
Внезапно один из тысячников вскакивает и низко кланяется.
— Мой хан, прими мою саблю и мою жизнь.
Это — отец Охтыра.
— И мой кнут прими, Баяр-ах, — подходит ближе Нурхан-гуай.
— И мой кинжал. — Аасор бросает к ногам Баяра тот самый, между прочим, кинжал.