— Я возьму твой лук, — сказал Баяр. — Он меньше и легче. Если что — прячься. Не рискуй собой.
— Разумеется, — легко пожала она плечами. — Я не самоубийца.
Неслышно ступая, изящно и красиво, как дикий зверь, он уходил все дальше. Женька как завороженная смотрела ему вслед. Да, разглядывать женскими глазами мужчину в своем командире оказалось очень увлекательно. И больно. В далеком отрочестве она так же разглядывала другого, и теперь воспоминания все навязчивее лезли в голову. Нет, по объекту влюбленности она совершенно не скучала, а вот по самой себе в те годы — даже очень. Та Женька еще умела и хотела любить и мечтать. Не строить планы, просчитывать шаги наперед и заранее выискивать пороки и слабости людей, а верить в лучшее и ждать от жизни чудес. Не выгрызать успех зубами, не добиваться его изо всех сил, а наивно представлять, что ее полюбят за то, что она есть.
Жизнь быстро расставила все по местам, научила цинизму, убедила, что любви не существует, а все кругом лгут и стремятся использовать друг друга, выжать до капли, выкинуть и найти следующую жертву. А значит, нужно вырастить зубы и нападать первой.
А Баяр совершенно неожиданно вступился за нее, защитил, спас от проблем и, кажется, ничего не хотел взамен. Даже секса. И это было неправильно. За все надо платить, благодарить, иначе потом тебя защищать больше не будут. А она — что делала? Рычала на него, огрызалась, отталкивала? Нет, Жень. Так не нужно. Вот он придет — и ты давай, благодари, как умеешь. А умеешь ты немногое. И все, что у тебя есть нужного ему — это женское естество. И значит, благодарность может быть сейчас только одна — твое тело.
Мысль о том, что она уже и сама не против близости, Женька тщательно затолкала туда, где совесть не найдет. Нет, она совершенно не верила в сказки. И в чудеса тоже. Несмотря на то, что в этом мире чудес — хоть ложкой черпай.
К возвращению Баяра костер был разложен, вода в котелке кипела, а Женька едва могла усидеть на месте. Она даже ухитрилась постирать свои скудные вещи и развесить их сушиться. Она бы и одежду Баяра простирнула, да побоялась шарить в его сумках.
Он бросил на землю пару каких-то неизвестных Женьке пестрых птиц, и она содрогнулась, вспоминая, как однажды украла курицу из чьего-то курятника. Ощипывали они ее с Костей полдня, не меньше, выпотрошить и зажарить толком не смогли, так и похоронили с честью — полусырую. На вопрос мужа: «Разделать сможешь?» — Женька испуганно покачала головой.
Он не рассердился, не высказал своего недовольства, а спокойно отрезал пташкам головы и повесил за лапки на ветку. Тягучая кровь закапала на землю. Умылся, напился воды из родника, скинул рубаху и штаны, оставшись в исподнем, а потом снял одну из тушек, быстро окунул ее в кипящую в котелке воду и ловко ощипал. Тот же трюк проделал и со второй. Отрезал лапы, сделал надрез снизу, принялся потрошить.