— Справедливый вопрос, Степаныч, — сказал я. — Отвечаю. План для каждой бригады будет разный. С учётом площади, типа почвы и состояния полей. Крюков, Иван Фёдорович, — я повернулся к агроному, который сидел сбоку, с тетрадью на коленях, — подготовил расчёт по каждому участку. У Кузьмича — свой план. У тебя — свой. У Митрича — свой. Подряд считается от твоего плана, а не от чужого. Перевыполнил свой — получил бонус. Свой. Без сравнения с соседом.

Крюков кивнул, поднял тетрадь — подтверждение.

Степаныч помолчал. Переглянулся со своими — два мужика во втором ряду, бригадные. Те пожали плечами — мол, а чего, звучит нормально.

— А если не выполним? — спросил Степаныч. — Что тогда?

— Тогда — обычная зарплата. Как сейчас. Ничего не теряешь. Просто — не получаешь бонус. Но скажи мне, Степаныч, — двадцать два центнера с гектара — это твой потолок?

Степаныч насупился. Мужицкая гордость — штука мощная. Сказать «да, потолок» — признать, что ты хуже Кузьмича. Сказать «нет» — значит, признать, что мог больше, но не делал. Ловушка. Но — честная ловушка.

— Нет, — сказал он нехотя. — Не потолок. Если бы удобрения вовремя и техника не простаивала — двадцать пять было бы. Минимум.

— Вот, — сказал я. — Двадцать пять — это уже три центнера сверх плана. Три центнера с твоих четырёхсот гектаров — двенадцать тысяч центнеров. Семьдесят процентов бригаде. Считай, Степаныч.

Он считал. Я видел, как шевелились губы. Деревенский мужик считает в уме быстрее калькулятора — когда речь о его деньгах.

— Нормально, — сказал он наконец. Высшая степень одобрения в словаре Степаныча.

Я посмотрел на Митрича. Тот сидел, как сидел — руки на коленях, лицо — «посмотрим». Но — еле заметный кивок. Для Митрича — это было как для другого человека пятиминутная речь с аплодисментами.

— Ставим на голосование, — сказал я. — Кто за распространение бригадного подряда на все три бригады колхоза «Рассвет»?

Руки. Много рук. Не все — дед Никита, кажется, задремал, — но подавляющее большинство. Бригада Кузьмича — дружно, привычно. Бригада Степаныча — после паузы, но — подняли. Митрич поднял руку последним — молча, как флаг, который поднимают не по вдохновению, а по расчёту.

— Кто против?

Ни одной руки.

— Воздержавшиеся?

Три руки. Бабка Зоя из второй бригады — она всегда воздерживалась, из принципа. И двое молодых из третьей — те самые, которые ещё не поняли, о чём речь, но стеснялись спросить.

— Принято, — сказал я. — Единогласно. С учётом трёх воздержавшихся.

Зинаида Фёдоровна записала в протокол. Аккуратно, каллиграфическим почерком, который не менялся, кажется, с момента изобретения шариковой ручки.