Второе — деревня. Деревня — за. Не все, не единогласно, но — за. Тётя Маруся за. Степаныч — скептик, но за. Даже Митрич кивнул. А Нина — при всей своей идейности — живёт в этой деревне. Ходит мимо тех же заборов, покупает молоко в том же магазине, здоровается с теми же людьми. Идти против деревни — значит, снова стать «Нинкой, которая стукнула». А один раз — пережила. Два — не факт.

Третье — слово. «Год» — она сказала. И она — из тех людей, для которых слово — это слово. Не потому что боится нарушить — потому что уважает себя. Парадокс: именно то качество, которое делало её опасным противником — принципиальность, — теперь работало на меня. Принципиальный человек, давший слово, — надёжнее любого договора.

После собрания — пять минут. Люди расходились, Таисия Ивановна убирала стулья, Люся собирала бумаги. Нина встала, застегнула пальто — чёрное, длинное, с тем самым каракулевым воротником. Подошла ко мне.

— Павел Васильевич.

— Нина Степановна.

Пауза. Мы стояли друг напротив друга — председатель и парторг, как два шахматиста, которые сыграли партию вничью и ещё не знают, будет ли реванш.

— Хорошо провели собрание, — сказала она. Нейтрально. Без одобрения, без критики. Констатация.

— Спасибо, — сказал я. Так же нейтрально.

Она кивнула. Повернулась. Ушла. Каблуки — стук-стук-стук — по деревянному полу клуба.

Я смотрел ей вслед и думал: вот так выглядит оттепель. Не та, хрущёвская — настоящая. Когда лёд не тает, а — чуть-чуть подтаивает. С краешку. Незаметно. Но — процесс пошёл.

На следующее утро — суббота, но кого в колхозе волнуют субботы — мы с Крюковым сели в УАЗик и поехали смотреть залежи.

Залежные земли «Рассвета» начинались за оврагом, в трёх километрах от деревни. Четыреста гектаров, которые десять лет назад перестали обрабатывать — то ли потому, что не хватало техники, то ли потому, что «прежний» Дорохов махнул на них рукой после очередной неудачной посевной. Десять лет — и поля заросли. Бурьян, полынь, одичавший пырей — всё это стояло стеной, жёлто-серой, мёртвой после первых октябрьских заморозков.

Толик остановил машину на краю поля. Мы вышли. Ветер — холодный, колючий, ноябрьский — бил в лицо. Под ногами — промёрзшая земля, твёрдая, как бетон. Горизонт — серый, низкий, с рваными облаками. Пейзаж, от которого хочется развернуться и уехать пить чай с сушками.

Крюков стоял, смотрел. Тетрадь — в руках, но не открыта. Он не записывал — он смотрел. И я видел, как менялось его лицо: от «ну, запущено, конечно» к чему-то другому. К тому выражению, которое бывает у инженера, когда он видит механизм, который давно не работает, но может заработать.