— Пётр Андреевич, мне нужно время. Просчитать, прикинуть. Один день.

Сухоруков поднял бровь.

— Один день? Обычно председатели просят неделю.

— Мне хватит ночи. — Я позволил себе улыбку. — Ночь, агроном и карандаш.

Он почти улыбнулся в ответ. Почти — потому что первые секретари не улыбаются на рабочем месте, это подрывает авторитет. Но уголки губ дрогнули.

— До завтра, — сказал он. — Жду к двум.

Я встал, пожал руку, вышел. В приёмной — стандартная секретарша с перманентом, стандартный графин, стандартный стул для ожидающих. Никого. Значит, Сухоруков действительно выделил мне отдельный слот. Оценил. Или — готовил.

На улице октябрь дышал сыростью. Деревья у райкома стояли голые, злые — ветер выдрал последние листья ещё неделю назад. Толик ждал у машины — наш УАЗик, латаный-перелатаный, но на ходу. Увидел меня, кивнул. Завёл.

— Домой, Толик. В правление.

Кивок. Поехали. Толик за весь год сказал, может, слов тридцать. Идеальный водитель. Никакой утечки информации, никаких сплетен. Не потому что преданный — просто характер такой. Есть люди, которых природа создала молчаливыми, как танк.

Я сидел на заднем сиденье и думал. Двадцать процентов по зерну. Если раскидать — это примерно четыре тысячи центнеров сверх нынешнего плана. Четыре тысячи центнеров. Откуда их взять? Варианта два: либо поднять урожайность, либо расширить площадь. Лучше — оба. Урожайность — подряд на все бригады (пока только Кузьмич, остальные на обычной системе). Площадь — залежи. Четыреста гектаров, которые «Рассвет» забросил десять лет назад. Заросли, но чернозём — живой.

Считай, Дорохов. Считай.

Крюков пришёл в кабинет в семь вечера, как я попросил. Точнее — в шесть пятьдесят три, потому что Крюков всегда приходил раньше. Год назад он приходил раньше из тревожности — боялся опоздать и получить нагоняй. Теперь — из азарта. Человек изменился. Очки те же, привычка снимать-протирать — та же, но за стёклами — другие глаза. Не затравленного агронома, который двадцать лет выполнял дурацкие указания, а профессионала, который пережил засуху и победил. Две посевные — это как два боевых крещения. После второго ты уже ветеран.

— Палваслич, — сказал он с порога, увидев мою физиономию. — Что-то случилось?

Я усмехнулся. Он меня тоже научился читать. Год бок о бок — неудивительно.

— Садись, Иван Фёдорович. Случилось. — Я положил папку на стол, развернул. — Встречный план на восьмидесятый.

Крюков надел очки. Посмотрел на цифры.

— Ёлки-палки, — сказал он тихо.

— Ёлки-палки, — согласился я. — Двадцать процентов по зерну. Пятнадцать по молоку. Десять по мясу.