Обычный вечер. Обычная семья. Обычные новости.

Только для меня — не обычные.

Я знал. Знал всё. Знал то, что не знал никто в этой комнате, в этой деревне, в этой стране — кроме, может быть, десятка человек в Кремле.

Афганистан — это десять лет. Пятнадцать тысяч убитых — официально. Больше — неофициально. Сотни тысяч раненых, контуженных, сломанных. «Груз двести» — цинковые гробы, которые будут приходить в деревни и города. Матери, которые будут выть на кладбищах. Отцы, которые будут седеть за одну ночь. Пацаны — восемнадцатилетние, девятнадцатилетние, двадцатилетние — которые поедут «выполнять интернациональный долг» и вернутся в ящиках. Или не вернутся совсем — «пропал без вести».

Я знал это. И не мог сказать. Никому. Ни Валентине, ни Мишке, ни Кузьмичу. Потому что — откуда? Откуда председатель колхоза в Курской области может знать, что ввод войск — это начало десятилетней бойни? «Интернациональная помощь» — вся страна верит, что это ненадолго, что это правильно, что «наши помогают братскому народу». Через пять лет — перестанут верить. Через десять — будут плевать при слове «Афганистан». Но сейчас — верят. И я — должен молчать.

Послезнание. Суперсила, говорите? Проклятие. Когда ты знаешь, что будет, и ничего — ничего! — не можешь изменить.

Нет. Одну вещь — могу.

— Валь, — сказал я. — Я завтра к Зуеву съезжу.

Валентина подняла голову от шитья.

— По делу?

— По делу.

Она кивнула. Не спросила по какому — привыкла, что «по делу» значит «по делу». Вернулась к рубашке.

Я смотрел на экран. Кириллов читал о боевой технике, о «миротворческом контингенте», о «стабилизации обстановки». Слова лились ровно, как вода из крана — привычно, монотонно, убаюкивающе.

За тысячи километров отсюда — мальчишки садились в вертолёты.

Деревня узнала — как узнавала всё: не из газет и не из программы «Время», а из разговоров. Тётя Маруся передала Антонине, Антонина — Зинаиде Фёдоровне, Зинаида Фёдоровна — Люсе, Люся — мне. Хотя я уже знал. Цепочка деревенского «телеграфа» — мгновенная, как всегда, но на этот раз — тревожная.

— Палваслич, а в Афганистане этом — война будет? — спросила Люся, принося чай утром двадцать шестого.

— Нет, Люся. Не война. Помощь, — сказал я. И — соврал. Осознанно, спокойно, как врал каждый раз, когда послезнание требовало молчания.

Деревня обсуждала — но не долго. У деревни — свои заботы: дрова, скотина, дети, зима. Афганистан — далеко. «Там — горы, здесь — чернозём. Нам бы свои поля поднять, а они пусть со своими разбираются.» Так сказала тётя Маруся, и в её словах была та крестьянская мудрость, которая сводила любую геополитику к простой формуле: наше дело — пахать, остальное — начальство разберётся.