Место — ресторан «Арагви» на улице Горького. Грузинская кухня — лучшая в Москве, как утверждал Артур (и он был прав, хотя сам — армянин, а грузинскую и армянскую кухню путать — смертный грех в обеих республиках). Зал — полный, но Артуру столик нашёлся за тридцать секунд. «Артур Гургенович! Как всегда — у окна?» Метрдотель — по имени. Официант — по имени. Повар — высунулся из кухни: «Артур, хачапури — только для тебя, с сулугуни, как ты любишь.»

Мир Артура. Мир, в котором каждый ресторан — территория, каждый метрдотель — союзник, каждый повар — друг. Мир связей, который строился годами — не через деньги (хотя деньги тоже), а через внимание, щедрость, память. Артур помнил имена. Помнил дни рождения. Помнил, что у официанта Гиви сын поступает в институт, а у повара Важи — болит спина. Помнил — и спрашивал. И люди — отвечали. Благодарностью, вниманием, лучшим столиком.

В «ЮгАгро» это называлось CRM — customer relationship management. Артур управлял отношениями — без компьютера, без базы данных, без CRM-системы. Всё — в голове. Всё — в сердце. Всё — в портфеле из натуральной кожи.

Мы сидели за столом: хачапури, сациви, лобио, зелень, лаваш. Артур — с вином (красным, грузинским, «Саперави»). Я — с минералкой. Он не настаивал — принял мой «чай» как данность, без вопросов, без давления. Ещё один плюс: Артур умел принимать людей такими, какие они есть.

— Дорохов, — сказал он, макая лаваш в сациви. — Расскажите мне про колхоз. Не цифры — я цифры видел. Про людей. Кто у вас — настоящий?

И я рассказал. Про Кузьмича — «мужик, который двадцать лет пахал за зарплату и впервые заработал то, что заслужил». Про Крюкова — «агроном, который двадцать лет выполнял чужие указания и впервые составил план сам». Про Антонину — «женщина, которая двадцать лет мечтала о нормальном коровнике и нарисовала его в тетрадке». Про Семёныча — «ветеринар, который два года назад пил, а теперь — трезвый и работает как часы». Про Валентину — «жена, которая шестнадцать лет жила с пьяницей и впервые чувствует себя счастливой».

Артур слушал. Не перебивал. Не комментировал. Слушал — с теми большими грустными глазами, которые, казалось, вмещали всю историю целиком.

— Знаете, Дорохов, — сказал он, когда я закончил. — Вы — не типичный председатель. Типичный — рассказывает про гектары, про план, про технику. Вы — про людей. Это… — он помолчал, подбирая слово, — это правильно. У нас, армян, говорят: «Дом — это не стены. Дом — это люди внутри.» Ваш колхоз — это люди. Не гектары.

Он поднял бокал.

— За «Рассвет», Дорохов. За людей.