— Можно, — сказал я. — На крыльце — место есть. И чай — есть. И тишина.

Он улыбнулся. Не хитро — тепло. По-настоящему. Улыбка человека, который нашёл — не партнёра, не контакт, не «полезного знакомого» — а друга. Может быть. Если я — не подведу.

— Дорохов, — сказал Артур. — Ты — настоящий. Я это чувствую. Не объясню — чувствую. Двадцать лет в Москве — научился отличать. Настоящих — мало. Ты — из них.

Я мог бы сказать: «Спасибо.» Мог бы — промолчать. Сказал:

— Артур. Ты тоже.

Он кивнул. Налил вина — себе. Мне — чай. Чокнулись.

Странная дружба. Армянин-решальщик из Моссовета и попаданец-председатель из Курской области. В нормальном мире — не пересеклись бы никогда. Но — мир был ненормальный. Советский. Олимпийский. Дефицитный. И — именно поэтому — нужный. Потому что в мире дефицита главный дефицит — не цемент, не мясо, не кирпич. Главный дефицит — доверие. И — мы его нашли. Оба.

Девятнадцатое июля. Открытие Олимпиады.

Я смотрел по телевизору — в Артуровой квартире, на маленьком «Рубине» (цветном — привилегия московская). Лужники. Парад атлетов. Сборная СССР — в белом, строем, красивые, молодые. Трибуны — полные. Флаги — не всех стран (шестьдесят пять — отсутствовали), но — достаточно, чтобы выглядело внушительно.

Брежнев — на трибуне. Я видел его — крупным планом, когда камера наехала. Старый, тяжёлый, с бровями, которые жили собственной жизнью. «Объявляю XXII Олимпийские игры открытыми» — с трудом, по бумажке, растягивая слова. Через два года — умрёт. Я знал. Он — не знал. Никто в этой стране не знал, кроме меня.

Послезнание. Снова — послезнание. Смотреть на живого Брежнева и знать, что ему осталось два года. Смотреть на Олимпиаду и знать, что через четыре года — ответный бойкот. Смотреть на счастливых людей на улицах и знать, что через одиннадцать лет — не будет ни страны, ни улиц (в смысле — будут, но другие, с другими названиями и другими флагами).

Но — сейчас. Сейчас — Олимпиада. Сейчас — праздник. Сейчас — Мишка (медведь, не мой Мишка) улыбается на плакатах. И — люди улыбаются в ответ.

Артур сидел рядом. Смотрел. Молчал. Ирина — принесла чай и бутерброды (с олимпийским сервелатом — «Артур достал, три часа в очереди стоял», — «Ира, не три, а полтора, не преувеличивай»).

— Красиво, — сказал Артур. Тем же тоном, что и я — утром, на Ленинском.

— Красиво, — согласился я.

— И — грустно. Потому что — последний раз. Чувствую — последний раз, когда эта страна ещё может… показать. Дальше — не сможет.

Он не знал будущего. Но — чувствовал. Интуиция человека, который двадцать лет жил в центре системы и видел, как она работает — всё медленнее, всё хуже, всё тяжелее. Не аналитика — чутьё.