Это нужно было видеть — чтобы понять масштаб события. Крюков улыбался. Иван Фёдорович Крюков, пятидесятилетний агроном, который двадцать лет ходил по полям с выражением хронического несварения — потому что двадцать лет поля давали не то, что могли, а то, что получалось, — этот Крюков — улыбался. Без очков — забывал надеть, потому что очки мешали смотреть, а смотреть хотелось. Пшеница — стояла стеной: густая, тёмно-зелёная в июне, золотеющая в июле, тяжёлая и склонённая к августу. Ячмень — ровный, плотный, колос к колосу. Овёс — на Степанычевом участке, том самом, о котором спорили весной (ячмень или овёс?) — шёл так, что Степаныч каждое утро приходил на межу и стоял, молча, как у иконы.

— Палваслич, — сказал мне Крюков в конце июля, стоя на краю поля номер четырнадцать (озимая пшеница, бригада Кузьмича). — Я тридцать лет работаю с землёй. Тридцать. И впервые — впервые! — вижу то, что должно быть. Не «что получилось», а «что должно быть». Это поле — правильное. Агрохимия — правильная. Сроки — правильные. Сорт — правильный. И — результат будет правильный.

«Правильный» — его слово. Не «хороший», не «отличный» — «правильный». Для Крюкова правильность — высшая категория. Правильная почва, правильные удобрения, правильные сроки — и земля ответит. Не чудом, не удачей — закономерно. Наукой.

Бригады работали. Три бригады на подряде — первый полный сезон для Степаныча и Митрича. Разница — видна. Не по полям (поля — одинаковые, чернозём есть чернозём), а по людям. В прошлом году — мужики работали «на дядю»: норма, смена, домой. Теперь — на себя. Каждый центнер — деньги. Каждый потерянный день — потерянные деньги. Мотивация — простая, как молоток: бьёшь — гвоздь входит. Не бьёшь — стоишь.

Степаныч — преобразился. Нет, внешне — тот же: красный, обветренный, руки-подковы. Но — изменился темп. Раньше — плавный, «куда торопиться». Теперь — резкий, деловой: «Серёга, почему простой? Вася, трактор готов? Крюков, когда подкормка?» Задавал вопросы, на которые раньше — не задумывался. Потому что раньше — зачем? Результат от вопросов не зависел. Теперь — зависел.

Митрич — по-прежнему молчал. Но молчание стало другим. Раньше — молчание безразличия: «мне всё равно». Теперь — молчание сосредоточенности: «я считаю». Митрич — оказался тихим математиком: считал расход горючего, сопоставлял с выработкой, прикидывал бонус. Молча. В голове. Без блокнота и карандаша — потому что Митрич, кажется, вообще не умел писать длиннее подписи. Но — считал. И — работал так, чтобы цифры сходились.

Лето шло — ровно, спокойно, без потрясений. После засухи семьдесят девятого, после зимних ремонтов, после ОБХСС и Хрящева — это спокойствие казалось почти подозрительным. Как в кино, когда герой идёт по тихой улице — и ты знаешь, что за углом — засада.