Но — засады не было. Было — лето. Обычное курское лето, в котором колхоз «Рассвет» жил нормальной жизнью: поля зрели, коровы доились, тракторы работали, люди — работали.

Штиль. Хороший, рабочий, заслуженный штиль.

Коровник рос — как живой.

К июлю стены поднялись на полную высоту — три метра, белый силикатный кирпич, ровная кладка Иона (ни одного кривого ряда за три месяца — прорабы из моей прошлой жизни позеленели бы от зависти). Четыре секции — видны, как на чертеже Антонины: стельные, дойные, сухостой, молодняк. Центральный проход — широкий, трёхметровый, для трактора с кормораздатчиком. Оконные проёмы — в рост человека, южная стена — сплошное стекло (Артуровское, подмосковное, пришло в июне — без трещин, без боя, упакованное как хрусталь).

Крышу — ставили в августе. Ион и бригада — наверху, на лесах. Местные — внизу, подавали стропила, доски, шифер. Работали — вместе. Не «рядом», как весной, — вместе. За четыре месяца совместной работы трения ушли: молдаване и рассветовские если не подружились, то — притёрлись. Общий язык нашёлся — не русский и не молдавский, а — строительный: «подай», «держи», «лево», «право», «перекур». Универсальная лексика, не требующая переводчика.

Василий Степанович — собирал молокопровод. Внутри коровника, вдоль стен — трубы. Оцинкованные, блестящие, с фитингами и кранами. Каждый стык — запаян, каждое соединение — проверено. Василий Степанович работал молча (как всегда) и точно (как всегда): ни одной течи, ни одного перепаянного соединения. От доильного аппарата — по трубе — к молочному танку. Простая схема, которая сэкономит доярках часы ручного труда. Антонина, глядя на трубы, сказала: «Палваслич, когда эта штука заработает — бабы мои заплачут. От счастья.»

Антонина — на стройке каждый день. К ней привыкли: Ион кивал, местные здоровались, даже Василий Степанович — раз в неделю — говорил ей «добрый день» (для него — эквивалент пятиминутной речи). Она ходила по коровнику — по будущему коровнику — как хозяйка по новому дому: трогала стены, заглядывала в проёмы, считала шаги от секции к секции.

— Вот тут, — она показывала мне в августе, когда стены уже стояли и крыша была наполовину закрыта, — вот тут — загон для телят. Тёплый, с подстилкой, с лампой. Телёнок рождается — и сразу в тепло. Не как сейчас — в щели, на сквозняке, на мокром полу. А — в тепло.

Она говорила — и я видел: не бригадира. Мать. Мать двухсот коров, каждую из которых знала по имени и болячке. Мать, которая двадцать лет рожала телят в сарае и мечтала — о тепле, о сухом полу, о лампе над загоном.