— Продовольственная программа, — сказал он.

Я замер. Не потому что удивился — потому что Артур произнёс вслух то, что я знал из будущего и не мог сказать никому.

— Какая программа? — спросил я. Осторожно.

— Продовольственная. Брежневская. Готовится — с прошлого года. Пленум ЦК — в мае следующего года. Объявят программу: повышение продовольственного снабжения, рост производства, переработка, хранение. Большая тема. Большие деньги. Большие карьеры.

Артур знал. Не из будущего — из настоящего. Из своей сети, из московских коридоров, из разговоров за бутылкой коньяка в кабинетах, куда пускали не по должности, а по знакомству. Артур знал про Продовольственную программу — за девять месяцев до объявления.

— Корытин готовит свой блок, — продолжил Артур. — Передовые хозяйства. Образцы. «Вот — работает. Вот — доказательство.» Ему нужны — конкретные колхозы, конкретные цифры, конкретные люди. Ты — конкретный. С тридцатью центнерами, переработкой, газификацией. Ты — идеальный экземпляр для его коллекции.

— Экземпляр? — переспросил я.

— Дорохов, — Артур поставил бокал, — не обижайся. Я говорю как есть. Для Корытина ты — не друг. Ты — ресурс. Полезный ресурс. Он вложит в тебя время, связи, защиту — и получит: «образцовое хозяйство» в своём портфолио. Когда на пленуме встанет вопрос «а есть ли у нас примеры?» — Корытин скажет: «Есть. Вот — Дорохов. Курская область. Тридцать центнеров.» И все — довольны.

— Это — плохо?

— Это — нормально. — Артур долил вина. — Так устроена Москва. Так устроена любая столица. Люди используют людей. Вопрос — взаимно ли. Если ты используешь Корытина так же, как он — тебя, — это называется «партнёрство». Если только он тебя — это называется «пешка».

— Я не пешка.

— Знаю. Поэтому — говорю. — Артур посмотрел на меня — серьёзно, без улыбки, без золотых зубов. С теми грустными глазами, в которых я всегда видел что-то большее, чем московский снабженец. — Дорохов. Ты входишь в мир, где ошибки стоят не выговор, а — карьеру. Или больше. Мельниченко — область, там ставки средние. Корытин — Москва. Минсельхоз. Там ставки — другие.

— Я знаю.

— Знаешь — хорошо. Но знать и чувствовать — разные вещи. Ты три года сидел в деревне — и привык к масштабу: Кузьмич, Нина, Сухоруков, Хрящев. Люди — понятные, мотивации — читаемые. Корытин — не Хрящев. Корытин — калькулятор. У Корытина — свои игры. Он просчитает тебя на три хода вперёд и улыбнётся, пока считает.

— Артур, — сказал я, — я в прошлой жизни работал с инвесторами. С людьми, которые вкладывали миллионы и ждали миллиарды. Я знаю, как устроены калькуляторы.