И вертолет, и недоверие можно вытерпеть. В обычный день – если любой день, проведенный здесь, можно назвать обычным, – эти неприятности доставили бы мне сильные мучения. Сегодня же они не значили ничего.
В полдень Док отдал Уолтеру остатки бренди. Вскоре после этого Уолтер начал ворочаться, стонать и задыхаться. Он до синяков сжимал мои пальцы, но стоило попытаться убрать руку, его стоны переходили в пронзительный крик. Я вышла лишь один раз, в туалет. Брандт увязался за мной; Иэн решил пойти с нами. Всю дорогу я почти бежала, но к нашему возвращению стоны Уолтера превратились в звериный вой. На лице Дока было написано страдание. Как только я заговорила с Уолтером, тот притих – решил, что жена рядом. Ложь во спасение. Брандт раздраженно фыркнул, но я знала – он не прав. Уолтеру больно, ему надо помочь. Остальное не имеет значения.
Уолтер корчился и стонал. Брандт метался в дальнем углу, не находя себе места.
Вечером пришел Джейми, принес еду на четверых. Я попросила Иэна поскорее увести мальчика на кухню и взяла с него слово, что он заночует с Джейми, чтобы тот не прокрался сюда, ко мне. Уолтер заворочался и душераздирающе закричал – видимо, потревожил сломанную ногу. Нельзя допустить, чтобы эта ночь запечатлелась в памяти Джейми; довольно того, что мы с Доком запомним ее на всю жизнь. И Брандт, наверное, тоже, хотя он изо всех сил старался не обращать внимания на умирающего – затыкал уши и фальшиво напевал.
Док не пытался отстраниться; он страдал вместе с Уолтером. Крики несчастного оставляли на его лице глубокие борозды, похожие на следы от когтей. Странно видеть в человеке такую бездну сострадания. В ту ночь я взглянула на Дока другими глазами. Его сочувствие было так велико, что сердце буквально истекало кровью. Невозможно поверить, что он способен на жестокость. Я пыталась вспомнить, на чем основывались мои предположения. Разве кто-нибудь обвинял его в зверствах? Вряд ли. Я просто сделала ложные выводы от страха. После этого кошмарного дня я больше никогда не усомнюсь в Доке. Правда, лазарет по-прежнему продолжал меня пугать.
С последними лучами солнца исчез и вертолет. Мы сидели в темноте, не осмеливаясь зажечь даже тусклую голубую лампу, не в силах поверить, что опасность миновала. Первым не выдержал Брандт; ему давно хотелось вырваться из лазарета.
– Похоже, гадина сдалась, – пробормотал он, направляясь к выходу. – Ночью все равно ничего не видно. Возьму-ка я с собой лампу, чтобы Джебова паразитка не натворила дел.
Док не ответил и даже не взглянул в его сторону.