Глава 1. Дважды покойник
Пожарные говорят: у тебя есть три минуты. Потом дым сделает всю работу за огонь.
Я знал это лучше многих, потому и не стал ждать расчёт. Расчёт ехал откуда-то из-за реки, а третий подъезд нашей девятиэтажки горел здесь и сейчас, и на четвёртом этаже орали дети.
Соседские. Близнецы Стёпка и Сонька, семь лет на двоих по уму и четырнадцать по паспортам. Мать в ночную смену, отец… про отца в нашем дворе вопросов давно не задавали.
— Куда, мужик?! — крикнул кто-то из толпы, когда я перемахнул через ленту.
— За молоком, — ответил я и нырнул в дым.
Сорок пять лет, две войны, три контузии и одно колено, которое предсказывало погоду точнее любого синоптика. Не самый подходящий набор для подвигов. Зато лестницу этого подъезда я мог пройти с закрытыми глазами — что, собственно, и требовалось, потому что глаза в таком дыму штука бесполезная.
Детей я нашёл в ванной. Правильные дети — мокрые полотенца, закрытая дверь, всё как я им на дворовых посиделках рассказывал, когда их мамка просила «занять мелких». Занял, выходит, не зря.
— Дядь Матвей! — Сонька вцепилась мне в шею так, что позвонки хрустнули.
— Тихо, боец. Дышим в тряпку, глаза закрыли, едем вниз.
Вниз мы доехали. Я вытолкнул обоих в руки пожарному — расчёт всё-таки добрался — и уже стоял одной ногой на улице, когда наверху что-то лопнуло.
Знаете, что самое обидное? Не боль. Боли я как раз почти не почувствовал — перекрытие рухнуло быстрее, чем нервы успели доложить обстановку. Обидно было другое: за сорок пять лет я так и не завёл своих детей. Всё чужих таскал — из-под обстрелов, из речки, вот теперь из огня. А своих — не успел. Жену схоронил рано, второй раз не женился, и в графе «кто оплачет» у меня значился разве что участковый.
С этой мыслью я и умер.
По крайней мере, так мне казалось.
* * *
— Папа! Папа, вставай! Ну пожалуйста!
Меня трясли. Настойчиво, с подвыванием, маленькими руками — и почему-то за плечо, которого у меня уже не должно было быть.
Я открыл глаза.
Потолок. Деревянный, балочный, в трещинах побелки. По балкам ползли синие языки пламени — не жёлтые, не рыжие, а именно синие, как газовая конфорка, — и от этой картины у меня внутри что-то нехорошо сжалось. Дважды за одну ночь гореть заживо — это перебор даже для моего везения.
— Папочка!
Девочка. Лет семи, босая, в ночной рубашке, зарёванная. Русые косички растрёпаны, глазищи в пол-лица. Трясёт меня и подвывает.
Я никогда в жизни её не видел.
И она называла меня папой.
— Дом горит! Варя сказала тебя будить, а ты не встаёшь, а Митька воду носит, а она не тушится!