— Сокольцев, Матвей Петрович! — выкликнул распорядитель. Сверился с бумагой. Ещё раз сверился. — Год рождения… кхм.

И трибуны увидели меня.

Сначала стало тихо. По-настоящему тихо, как перед артналётом. Потом кто-то хрюкнул. Потом амфитеатр грохнул — весь, разом, сто пятьдесят глоток.

— Это чей дедушка?!

— Внучка привёз, дедуль? А сам-то куда?!

— Господа, у нас новый завхоз!

Я шёл к постаменту не торопясь. Строевым, как на плацу. Пусть ржут — смех, он как патроны, у любого магазина есть дно. А вот спина у меня прямая, и её на всех хватит.

— Руку на камень, — распорядитель старался на меня не смотреть. Неловко ему было. За меня, надо полагать.

Положил я руку.

Камень был тёплый. Живой почти — под ладонью толкнулось, как сердце у пойманной птицы. Печка моя под рёбрами заинтересованно повернулась.

Над камнем зажглась цифра. Единица.

И рядом, где у остальных горело слово — «огонь», «лёд», «камень», — у меня мигнуло и погасло. Раз мигнуло. Другой. И встало: «не определён».

Трибуны легли.

— Единичка-а-а!

— Дед-пустышка!

— Тыщу лет ждали — дождались!

Распорядитель что-то писал, багровея. Я руку с камня не убирал — потому что камень меня не отпускал. Честно, не отпускал: тянул, присматривался, ворочался под ладонью, как пёс, который унюхал в кармане сало. И печка моя тянулась в ответ.

А потом слева от постамента полыхнуло.

Не сильно — но заметно. На отдельной колонне, под стеклянным колпаком, лежало кольцо. Старое, тёмное, простое — я бы принял за железное, если б не витрина и не караульный при ней. И вот это кольцо вспыхнуло. Белым. Изнутри. Как уголёк, на который дунули.

Смех на трибунах подавился сам собой.

Караульный у витрины сделал шаг назад. Распорядитель уронил перо. Где-то наверху, в ложе, кто-то встал — я видел краем глаза движение, но разглядывать было некогда, потому что ко мне уже бежали двое служителей в сером.

— Сбой! — крикнул один из них залу, слишком громко и слишком быстро. — Артефакт даёт сбой, господа, реставрация была на той неделе! Просим не обращать внимания!

Руку мою с камня сняли. Аккуратно, но сняли. Кольцо под колпаком гасло — медленно, нехотя, как гаснут угли под утро.

Я стоял и думал про медную пуговицу во внутреннем кармане. Знамя и нити. Пуговица была тёплая. Может, от тела. Может, не от тела — проверять при всех я не стал.

— Ре… результат внесён, — распорядитель справился с голосом. — Грань первая, аспект не определён. Кандидат Сокольцев, пройдите к распределению.

— Кандидат, — повторил я. — Ну, хоть не юнга.

* * *

Ректора звали Мещерский, и кабинет у него был правильный: книги по стенам, карта империи во весь простенок, и ни одной лишней бумаги на столе. По столу вообще много можно сказать о человеке. Этот стол принадлежал человеку, который всё лишнее решает до того, как оно попадёт на стол.