Подростки у неё ходили шёлковые.

— Кадет Сокольцев, — представился я, когда она объявила перерыв. — Прибыл в распоряжение.

Волохова обернулась. Оглядела меня — сверху вниз, потом обратно, как оглядывают лошадь, которую навязали в хозяйство перед самой распутицей.

— Значит, это правда, — сказала она. Без выражения. — Мне в десяток дали деда.

— Так точно. Дед, грань первая, аспект не определён.

— Знаете, что такое десяток «Ж», кадет?

— Догадываюсь. Буква в конце алфавита — она и на границе была буквой в конце алфавита.

— Не догадываетесь. — Она подошла ближе. Глаза у неё были серые и злые, но злость эта была не на меня — старая злость, ношеная, с чужого плеча. — «Ж» — это куда складывают тех, кого нельзя отчислить, но не жалко потерять. Безродный пироман. Дочь государственного преступника. Купеческий сын, который боится собственного дара до мокрых штанов. Девочка, которая видит то, чего приличным людям видеть не положено. И теперь — вы. Комплект.

— Богатый набор, — согласился я. — У меня на заставе взвод был примерно из такого же материала. Ничего, служили. Некоторые даже до медалей.

— Здесь не застава.

— Так и я уже не пограничник.

Волохова смотрела на меня секунд пять. Что-то она там про себя решала — и, судя по подбородку, решила не в мою пользу.

— Слушайте внимательно, кадет, повторять не буду. Мне тридцать восемь. Я похоронила два выпуска и один боевой расчёт. Мне до отставки — год, и я собиралась дожить его тихо. Вместо этого мне выдали пятого… кадета, из-за которого вокруг десятка уже вьются такие люди, каких я предпочла бы видеть в прицел. Поэтому уговор: вы не путаетесь у меня под ногами, не геройствуете, не деритесь на дуэлях и доживаете до зимы. Всё. Вопросы?

— Один. Где мои?

— Кто?

— Десяток мой. Пироман, дочь преступника, купец и девочка. Раз уж комплект — хочу глянуть, с кем служить.

Она моргнула. Кажется, за весь разговор я впервые сказал что-то, чего она не ждала.

— Казарма четыре, флигель за прачечной, — сказала она после паузы. — Ужин через час. Не опаздывайте, кадет. Опозданий не терплю.

И пошла обратно к чужому десятку. А я стоял и думал, что шрамик над бровью у неё — от осколочного, и что «похоронила один боевой расчёт» — это она не для красного словца. Такое для красного словца не говорят.

* * *

Флигель за прачечной я нашёл по запаху щёлока и по звуку — за дверью что-то грохнуло, зашипело, и юный голос с чувством сообщил кому-то, что тот криворукое бревно.

Я взялся за ручку.

— …да плевать мне, что комендант сказал! — голос за дверью набирал высоту. — Пятого им девать некуда — пусть в конюшню селят! Тут тебе не богадельня!