— Ага. А ты сам согласился. Быстро вы тут друг друга поняли. — Я встал, взял полотенце и пошёл к лохани. — Двигайся, Мохов. Я мою, ты вытираешь. Остальные — по графику с завтрашнего дня, и график этот составлю я.

— А с чего это ты тут распоряжаешься? — Гриша всё-таки развернулся. Глаза у парня были хорошие. Злые, но хорошие — злость чистая, без гнильцы.

— С того, что я старше тебя втрое и это пока единственное моё преимущество, — сказал я, закатывая рукава. — Пользуюсь, пока не отняли.

Аглая издала короткий звук. Подозреваю, смешок — но она тут же сделала вид, что закашлялась.

* * *

Первая пара по расписанию называлась скучно: «Общевойсковая подготовка одарённых. Спарринг-полигон». На деле это оказался песчаный круг размером с манеж, амфитеатр на пару сотен мест — и вся эта пара сотен мест была занята. Я начал догадываться, что расписание нам составляли с выдумкой: десяток «Ж» поставили в один час с десятком «А».

Десяток «А» выглядел как реклама империи. Рослые, вычищенные, мундиры по фигуре — не казённые, шитые. И в центре — высокий тёмноволосый парень, который двигался так, как двигаются люди, ни разу в жизни не стоявшие в очереди. Я его узнал раньше, чем услышал фамилию. Такие лица не забываются: их печатают на монетах.

— Ланской, Всеволод, — шепнула Аглая. Она вообще, как выяснилось, шептала полезное — если стоять рядом и слушать. — Первый по курсу. Род Ланских — это… ну… это Ланские.

— Понял. Это Ланские.

Инструктор — усатый дядька со следами старых ожогов на кистях — построил оба десятка и объявил парные схватки. По жребию. Жребий, понятное дело, был честнейший: первым же номером выпало «Сокольцев — свободная пара, по назначению».

— Господин инструктор! — Ланской поднял руку. Голос поставленный, слышно всем, и трибунам в первую очередь. — Дозвольте уточнение. В ясли теперь принимают с колыбели или уже с богадельни? Я к тому, что деду нужна пара по возрасту, а у нас все, увы, моложе на тридцать лет.

Трибуны грохнули. Смеялись легко, привычно — видно было, что Ланской тут вроде первой скрипки: махнул смычком, все заиграли.

Инструктор открыл рот. Я успел раньше:

— Кадет прав, — сказал я громко. — Разница-то огромная. Я за свои сорок пять успел две войны. А кадет за семнадцать лет успел… — я сделал паузу и оглядел его, как оглядывают новобранца, — …пошить мундир. Хороший мундир. Ателье не подскажете?

Секунду было тихо.

Потом трибуны грохнули снова — только теперь в другую сторону. Смех — он как речка: русло меняет мгновенно, был бы уклон. Ланской держал лицо хорошо, по-породистому, но скулы у него отвердели.