— Мохов, — сказал я. — Створку — после чая. Это приказ.

— Слушаюсь, — сказал он с облегчением. Человеку надо, чтоб его от заботы освобождали приказом, иначе он не умеет. Знаю таких. Сам такой.

Картинка вторая: Всеволод и Алёнка. Столбовой дворянин, восемьсот лет рода, сидел на детской скамеечке перед горшком с геранью и слушал инструктаж:

— Поливать — вот столько. Не столько, сколько ты думаешь, а вот столько. Листик жёлтый — не отрывать, он сам решит. Ты в прошлый раз смотрел на неё строго — так вот, на неё нельзя строго, она от этого сохнет.

— Прошу прощения. Как я должен на неё смотреть?

— Ну-у… — Алёнка задумалась. — Как Тюфяк на буфет.

Всеволод посмотрел на Тюфяка. Тюфяк как раз смотрел на буфет. Всеволод кивнул и, я клянусь, стал тренировать выражение. Герань, доложила потом Алёнка, «пережила испытательный срок, а Сева — пока условно».

Картинка третья: Софья и Варя. Эти двое спелись давно, а теперь уже и не разлепишь: сидели в углу, голова к голове, и по обрывкам я понял, что Софья считает Варе… траекторию молнии. По формуле. С поправкой на влажность. Варя записывала. Потом они менялись: Варя показывала кистевой замах, а Софья повторяла — деревянно, старательно, отличница отличницей, и обе фыркали. Аннушка, подумал я, вас бы сейчас сюда. Ты бы третьей села считать.

Картинка промежуточная, звуковая. В какой-то момент я вышел в сени за капустой и постоял там минуту, не заходя обратно, — просто слушал. Из-за двери шёл гул: софьин голос считал, варин спорил, Гриша врал что-то героическое, Алёнка требовала подробностей, Тюфяк молчал так, что было слышно, Всеволод изредка ронял «полагаю» — и всё это вместе гудело ровно и слаженно, как хорошая печь при верной тяге. Три года мой дом стоял тихий. Тихий дом — это, я вам скажу, самое громкое, что бывает на свете. А теперь тяга выправилась.

Капусту я в итоге забыл в сенях. Вспомнили о ней на другой день, и Варя долго выясняла, кто и зачем её туда… Не сознался.

Картинка четвёртая, за которую отдельно спасибо судьбе: Аглая и Митька. Митька выпросил у неё посмотреть тетрадь — ту самую, боевую, с сараем и мельницей. Аглая, которая тетрадь не показывала даже Глузману под расписку, Митьке — дала. И он листал, осторожно, как жука на ладони держат, и спрашивал не «страшно было?», а «а это какой ниткой?» — по делу спрашивал. Аглая оттаивала на глазах. У неё, у сироты, младших братьев не было. Теперь, похоже, есть.

А после пирогов случился у меня тот самый разговор с Гришей, который я оттягивал недели три.

Он сам подошёл. Мы вышли на крыльцо — ему «подышать», мне «трубку выкурить», трубки у меня нет и не было, но для мужских разговоров положена легенда.