Первую нить я положил на самый рваный край — и меня согнуло.

Вот честно: я думал, что знаю, что такое вес. Носилки таскал, брёвна таскал, на зачёте кровью — девять швов… Всё не то. Тут не вес был. Тут было — как подставить плечо под вагон, который уже поехал. Нить взяла, натянулась, держала — а через меня пошло: дрожь той руки, тысячелетняя, теперь она была моя тоже. Кровь из носа капнула на камень и зашипела.

— Матвей Петрович!.. — Аглая рванулась.

— Стоять. Считай. — Я проморгался. — Считай, говорю, мне твой метроном нужен.

— Тридцать четыре… — голос сел, но пошёл ровно. Умница. — Тридцать четыре, темп прежний…

Вторую нить. Третью. К пятой я уже не стоял — сидел у камня, привалившись, и держал. Печка моя работала на выгреб, я тратил себя, как обещал когда-то Алёнке — не жалея, — и чувствовал, как быстро подходит дно. Один я эту музыку мог оттянуть на час. Ну, на два.

А потом сверху, по трубе, пришло то, чего я ждал и боялся:

— Пап! Пап, слышишь?! Наверху говорят — у пристани из большого шва… там не твари, пап. Там ЛЮДИ. Идут строем. С фонарями!

Люди. Из шва. Строем.

Вот и гости дорогие. Не один, значит, придёт садовник. Его же ведут — говорил мне часовой. Тех, кому он сеял, я ещё не видел, но люди без гербов, шедшие из Изнанки строем, были, надо полагать, передовым охранением.

— Митька. Слушай меня. Передай наверх, Волоховой и Ланскому, слово в слово: людей из шва — не атаковать первыми. Держать дистанцию, беречь своих, в рукопашную не давать. Это не кадетская работа. Понял? Повтори.

Повторил. Слово в слово, разумеется.

* * *

Дальше время у меня рвётся — держал я уже из последнего, и память писала кусками, как на минном поле. Выкладываю куски, какие есть.

Кусок: Гриша. В какой-то час твари нашли-таки боковой лаз — старый, забытый, не по росписи, — и полезли в галереи, во фланг софьиному расчёту. И Гриша встал в этом лазе один — лаз узкий, вдвоём не встать — и работал огнём в упор, дозой, как присягал, и держал его, пока Тюфяк не добежал и не обрушил свод. Вышел чёрный, шатался, уши сожжены по кромке. Софья при всех, своим канцелярским льдом: «Кречет. В ведомость занесено: лаз удержан. Премия — из моих личных». И никто не засмеялся, потому что у Софьи «из моих личных» — это как у других «кровное».

Кусок: Лукич. Старик воевал по своей описи: его ракеты ходили в небо точно по запросу трубы, его фальшфейеры горели на стенах, где не хватало света, и где-то в середине ночи он лично, костылём, добил свистуна, приползшего к лазарету. Глузман потом клялся, что Лукич при этом приговаривал: «Не по описи пришёл-с — не по описи и спишем».