Догадываюсь. Дочь, чего уж. Порода.

— Опасно?

— Пока — нет. Пока это просто быстро. Но вы, голубчик, следите. Быстро растущему дереву первый враг — собственный вес.

Слежу, Аркадий Самойлович. Теперь — глаз не спущу. Вот и первая дверь, которую я в новый год потащу за собой нераспахнутой: у девочки моей отцовский темп, а что такое отцовский темп, отец знает лучше всех — кровь из носу и лазарет.

Второе. Аглая.

Она пришла ко мне в пятницу, с обеими тетрадями — основной и запасной, — и разложила на столе две карточки. Старую, со следом Верейского, «выгоревшей дырой». И последнюю. Холодную.

— Я запасную тетрадь переписала полностью, — доложила она. — И вот что, Матвей Петрович. Я след со стены камеры перерисовывала одиннадцать раз, пока не поняла, что меня смущало. Смотрите: у любого следа есть направление. Откуда пришёл — куда ушёл. У всех. А у этого… — она повернула карточку. — У этого направления нет. Он не «пришёл и ушёл». Он как будто… всегда там был. Просто до той ночи его не было видно.

Мы помолчали. За стеной Алёнка внушала герани, что зимой расти необязательно, можно просто стоять.

— И что думаешь?

— Думаю, что я чего-то не знаю про то, как они ходят. — Она собрала карточки. — И ещё думаю, что «калиток много» — это не про двери, Матвей Петрович. Двери — они где стена. А если направления нет… — она не договорила, и я не стал заставлять. Некоторые фразы пусть лучше живут недоговорёнными. Целее будем.

Записал. Картотека пополняется. Спи спокойно, служивый, — грамотей у меня растёт такой, что твою межу скоро будет читать, как расписание паромов.

И третье. Алёнка.

Тут совсем коротко, потому что рассказывать, собственно, нечего — и в этом «нечего» всё дело.

Я зашёл к ним ночью, по стариковской привычке — проверить одеяла. Митька спал, как положено связисту, — вполуха, дёрнулся на скрип двери и досмотрел сон дальше. Варя спала аккуратно, даже во сне собранная. А Алёнка…

Алёнка спала на спине, поверх одеяла лежала рука, и в руке был пряник. С орлом. Надкушенный с уголка и припрятанный на утро — стратег растёт. Всё как у всех, у любой семилетней девчонки в любом из миров.

Только ресницы у неё подрагивали. Быстро-быстро, как у человека, который смотрит. Не сон смотрит — смотрит. И губы шевелились: она что-то говорила там, у себя, кому-то, — тихо, без звука, вежливо. Я наклонился. Разобрал одно слово. «Посиди».

Я поправил одеяло, забрал пряник от греха — сомнёт — и положил на тумбочку. Постоял. «Глаза молочные ещё, — сказал ей тогда часовой. — Пока».

Вот это «пока» я и унёс с собой из детской. Оно теперь живёт у меня под рёбрами, рядом с печкой, и греет не то чтоб тепло. Но я разберусь. Время есть: пока — оно на то и пока.