Хлеб резал Гриша. По прописке.

А после борща Софья постучала ложечкой по стакану — научилась где-то, у отца, наверное, — и объявила, что у неё «короткое годовое сообщение». И развернула ведомость.

— Итоговый баланс дружинной казны за год. Приход, включая премии, подряды и попечительские, — она назвала цифру. — Расход, включая снаряжение, лазарет, паром и… — взгляд в сторону Лукича, отсутствующего, — и статьи, происхождение которых науке неизвестно. — Назвала вторую. — Остаток переходящий. — Третью. — Сверено с кассой. Сошлось.

— До копейки? — спросил Митька с набитым ртом.

— Мохов, скажите ему.

— До копейки, — подтвердил Тюфяк с гордостью, будто сам эту копейку и отлил. — Мы два раза пересчитывали. Втроём.

— До копейки, — повторила Софья, и голос у неё был такой, каким другие люди сообщают о взятии крепостей. — Прошу утвердить.

Я утвердил. Расписался её вечным пером, торжественно, под общие аплодисменты, и подумал, что год назад в этом же доме двадцать рублей не делились на двадцать четыре без слёз и скандала. А теперь вон — сходится. До копейки сходится, женщины и господа. Если б меня спросили, чем мерить, вышли ясли из ямы или нет, я бы не про турниры рассказывал и не про печать. Я бы вот эту ведомость показал.

Разошлись поздно. Волохову я провожал до калитки — это у нас теперь называлось «по кураторской надобности», и весь дом делал вид, что верит, а мы делали вид, что не слышим, как на втором этаже скрипит подоконник под тремя наблюдателями.

— Ну что, попечитель, — сказала она у калитки. — Загадала я тогда, помните? Так вот, докладываю: сбывается. Медленно, криво, не по уставу — но сбывается.

— А что загадали-то?

— А вот весной, — сказала она, — спросите. Весной скажу.

И ушла. А я стоял у калитки, как гимназист, и улыбался в темноту, и казённый человек в тулупе у забора деликатно смотрел в другую сторону. Служба у него такая — всё видеть и ничего не замечать. Премию ему, что ли, выписать. Через опись Лукича: «Тулуп поощрительный, один».

* * *

Теперь — о том, о чём я в тот вечер за борщом молчал. Записываю сюда, потому что тетрадка моя — не парадная ведомость, ей положено всё.

Первое. Варя.

Глузман зазвал её на плановый замер ещё до моего приезда, а меня потом зажал в лазарете и говорил тихо, что само по себе было тревожно — тихий Глузман опаснее ворчащего.

— Полтора деления за месяц, Сокольцев. Полтора! У её сверстников — четверть деления, и это считается отлично. Канал чистый, ровный, никаких этих ваших художеств… но темп. Темп, Сокольцев, я такой видел за свою практику один раз. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Догадываетесь, у кого-с?