— Мне говорили — вы либо безумец, либо самородок. Не сказали, что это одно и то же… — Он поднялся тоже. — Хорошо. Совет ваш я обдумаю. Теперь вторая часть. Про вас.

Он подошёл к окну и стал смотреть во двор — там как раз мой десяток вёл Варю с детьми к флигелю, гурьбой, с узлами, и Алёнка что-то рассказывала Тюфяку, задрав голову, как на колокольню.

— В столице о вас знают, — сказал князь, не оборачиваясь. — Не газеты — газеты пишут курьёзы. Знают там, где надо. Совет по делам одарённых запросил ваше дело трижды за месяц. Тайная экспедиция — я знаю это достоверно — завела на вас отдельное производство. А неделю назад ко мне приезжал человек, имени которого я вам не назову, и задавал вопросы о Пятой академии. Осторожные вопросы. Про сектора, про швы, про то, не замечал ли мой сын в письмах… странностей.

— И что вы ответили?

— Что сын пишет мне только про фехтование. — Князь обернулся. — Я солгал, Сокольцев. Человеку, которому не лгут. Хотите знать почему?

— Хочу.

— Потому что мой род стоит у трона восемьсот лет. И в наших семейных хрониках — не в тех, что в библиотеках, в наших — есть запись о Знаменосце. О настоящем, не житийном. И запись эта заканчивается словами, которые я вам процитирую дословно, а вы уж делайте с ними что хотите. — Он выпрямился, и голос его стал другим: так читают присягу. — «Когда нити вернутся в мир, роду нашему помнить: не мы его судьи. Мы его щит, покуда он поднимает знамя, и его меч, ежели он знамя уронит».

В кабинете стало тихо. Только часы ректорские шли — тяжело, с оттяжкой, как сапёрная лопата в глину. Я успел досчитать до семи.

— Щит, — сказал я. — И меч. Удобная формулировка. На все случаи.

— Предки были практичные люди. — Князь взял с кресла плащ. — Я не жду от вас ни клятв, ни объяснений. Я приехал посмотреть. Я посмотрел. — Он пошёл к двери, у самого порога остановился. — Сына, если переведётся, не выделять и не беречь. Гонять, как остальных. Впрочем… — он усмехнулся своей скрипучей усмешкой, — вы ведь и так иначе не умеете. Честь имею, господин капитан.

И вышел. А я остался стоять посреди чужого кабинета, и в голове у меня было одно: восемьсот лет. Восемьсот лет целый род — с гвардией, с землями, с весом при дворе — ждёт, помнит и передаёт по наследству инструкцию. На меня.

Щит — покуда поднимаю. Меч — ежели уроню.

Весело живём, Матвей Петрович.

* * *

Из кабинета я вышел — а в приёмной, на жёстком канцелярском стуле, сидел Ланской-младший. Всеволод. Прямой, бледный, в парадном. Ждал, значит, пока отец с мужиком наговорится.

Увидел меня — встал. Не вскочил, встал, с достоинством, но встал же.