— Сердечные вы люди, — сказал Гриша. — Прямо семья.

Варя переводила глаза с него на меня. Я кивнул.

— Строй держу я, — сказал я ей. — Твою силу — держу я. Промахнёшься — приму. Работай, кадет Сокольцева.

Она выдохнула. Подняла руку — пальцы дрожали, потом перестали. Между пальцами набухло голубое.

Ударила она, конечно, не в Гришу — рядом, в мишень, как и было велено, — но ударила! Мишень крякнула, задымилась и сложилась пополам. Полигон восторженно заорал в четыре глотки, Алёнка с бревна у ограды — в пятую.

А Гриша стоял, опустив разведённые руки, смотрел на дымящуюся мишень и на Варю, и по нити от него шло такое оглушённое, тёплое, весеннее, что я мысленно вздохнул. Ну вот. Этого добра мне в десятке ещё не хватало. Поговорю с ним. Потом. Ох, много у меня этих «потом»…

После занятия меня отловила Аглая. Дождалась, пока разойдутся, и подошла со своей тетрадкой наперевес.

— Матвей Петрович. Я про Варю. Вы не сердитесь, я наблюдала за ней весь вечер… у неё канал не такой, как у всех.

— В смысле?

— У всех канал — как труба. Ну, у кого уже, у кого шире, но труба: сила идёт изнутри наружу, всё. А у Вари… — Аглая пошевелила пальцами, подыскивая. — У неё на канале ответвление. Маленькое, вбок. Оно никуда не ведёт, просто торчит. Как… как крючок. Как будто за него что-то должно цепляться.

Крючок. На канале. Я вспомнил, как в спальне на Гончарной Варина сила сама ухватилась за мою нить — раньше, чем я дотянулся.

— А у остальных наших? Посмотри при случае. Только тихо.

— Уже посмотрела. — Аглая виновато поправила очки. — У всех четверых. После того как вы нас в Строй взяли первый раз — появились. Малюсенькие, но есть. Растут, кстати. У Гриши быстрее всех… Матвей Петрович, это же вы? Это ваши нити их так… перестраивают?

Я молчал. По спине — знакомым холодком — шло понимание: Строй не просто связывает. Строй меняет тех, кого связал. И об этом в хрониках не было ни строчки. Или было — на той самой вырванной странице.

— Тихо, — повторил я. — Пока — тихо, Аглая. Записывай всё в свою тетрадь, тетрадь никому. Это приказ.

— Есть. — Она кивнула и вдруг добавила, совсем не по-военному: — А здорово, что они растут. Мне нравится, что мы… ну… что мы теперь немножко насовсем.

И ушла. А я стоял на пустом полигоне и думал, что устами архивной барышни глаголет такое, от чего у Совета по делам одарённых поседели бы все парики разом. Немножко насовсем. Точнее не скажешь.

* * * * * *

А ночью я сел за Аннушкину тетрадь. Дети спали; во флигеле пахло новосельем — извёсткой и Алёнкиной геранью, которая переезд перенесла лучше всех нас. Я зажёг лампу, прикрутил фитиль, чтоб света на тетрадь хватало, а на всю комнату — нет. Смешно: от кого прятался? От спящих? Ну, значит, от спящих.